Идегей. Татарский народный эпос - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания
В объятьях девушки лежит.
Кто теряет голову, тот
Следом за ним идёт.
Кто хочет сбиться с дороги, тот
Его дорогой идёт.
Кто хочет увидеть его, тот,
Увидев, смерть обретёт.
Кто не хочет увидеть его, тот,
Только тот – к цели придёт!
И когда замолк сургавыл,
Идегей не дрогнул ничуть,
Выбрал Кара-Тиина путь…
Скакуна Идегей торопил.
Устремил внимательный взор,
Увидел: у проточной воды
Тридцатиглавый белый шатёр
Солнцем спину свою золотил,
По земле подол волочил,
А перед станом, на лугу,
Сорок рабов, среди осок,
Верблюдов гнали: гу-гу!
Кобыл вязали: цок-цок!
Спрятав семнадцать мужей,
Среди береговых камышей,
Идегей подошёл к рабам.
Поклонившись, молвил он:
«Эй, сорок мужей, сорок мужей,
Сорок из сорока сторон!
Где ваша честь – я не пойму?!
Зачем вы стали рабами тому,
Кто по сравненью с вами – прах?»
Был старик среди сорока,
Назывался Кулчурой[46].
Был таков ответ старика:
«Все мы, сорок, взяты в полон,
Сорок из сорока сторон.
Вопрошаешь ты: почему
Стали мы рабами тому,
Кто, как и мы, ничтожный прах?
Как сумею ответ держать?
Как посмеешь ты нас винить?
Одна у раба забота: сбежать.
Одна у бия работа: казнить.
Из Кара-Тииновых рук
Ни одному из рабов и слуг
Не удавался ещё побег!
Не в силах ни один человек
Голову гяуру отсечь!
Не видать нам свободы, пока
Не снимут эту голову с плеч!
Тот, кто воздвиг для бездомных дом,
Тот, кто стал для рабов вождём,
Для безлошадного стал конём,
Для заблудившегося – путём.
Для страждущего – врачом,
Для жаждущего – питьём,
Кто посохом для пешехода стал,
Опорою для народа стал, –
Есть, говорят, муж Идегей,
Но как мы его найдём?»
Плакали сорок мужей,
Когда говорил Кулчура.
Взглянул на Идегея старик
И, воина жалея, поник,
И ещё сказал Кулчура:
«Волоса твои – луна в ночи,
От лица исходят лучи.
Видимо, ты – достойный джигит.
Перед тобой дорога лежит:
Кто ею пойдёт – гибель найдёт.
А кто не пойдёт – к цели придёт.
Пока ты жив и здоров,
Не стань одним из рабов
Проклятого Юсунчи!
Не знай нашей доли ты!
По собственной воле ты
Не стань рабом Юсунчи:
Берегом, низом скачи!»
Так молвил один из сорока.
Не внял Идегей словам старика.
К берегу не спустился он,
Низом в путь не пустился он.
Истинным был мужчиной он!
Поступью твёрдой и чинной он,
Мужественно, как всегда,
Направился на коне туда,
Где высился величавый шатёр,
Белый тридцатиглавый шатёр.
Остановился он у шатра,
Где были жерди из серебра,
Из кости мамонта – чангарак[47].
Перед широкой дверью лёг
Мелом выбеленный порог,
Стены украшены резьбой…
Видимо, от головы своей
Отказаться решил Идегей!
Спешился, к тополю привязал
Чубарого своего коня,
В руки меч дамасский взял.
«Увижу, каков он, Кара-Тиин,
Своими глазами теперь.
Если умру – умру, борясь!»
Так подумав, толкнул он дверь,
Вступил в шатёр, никого не боясь.
Кара-Тиин в шатре возлежал.
Так возлежал в своём шатре,
Что даже Идегей задрожал!
Он возлежал подобно горе,
Сам он – железу подобен был,
Вид его страшен и злобен был,
Вид его приводил в озноб.
Как скалу, он выпятил зоб,
Брюхо выпятил, как скалу,
Голова его – в дальнем углу,
Ноги-грабли достигли дверей.
У него, владельца рабов,
Руки толще двух коробов,
Встанет он – будет выше звёзд.
Сядет он – скажут: горный уступ.
Грудь раскинута, будто мост,
Кисть раскинута, будто сруб.
Уши его – как два щита.
Биться с ним – одна тщета:
Перед ним и дуб – деревцо!
Прямо взглянешь ему в лицо —
Увидишь собственную беду!
Смотрит Идегей, не дыша.
В голову бросилась душа.
«Это смерть моя», – он решил.
И взглянул опять Идегей.
Он взглянул на стену с резьбой –
Увидал балдахин голубой:
Гурия восседала под ним.
Гурия заблистала пред ним!
Отрадна, как слава, была,
Нарядна, как пава, была,
Как белый лебедь, бела.
Чарует она и пьянит.
Золотострунный кубыз[48]
В руках у неё звенит.
И, рыдая, поёт она,
Золотая звенит струна:
«Мой отец был Шах-Тимир.
Я – дочерью шаха была.
Я была, как лебедь, бела.
Но вывернул, связал гяур
Лебединые руки мои.
Бесконечны муки мои,
Наказана я судьбой:
Я гяуру стала рабой,
Гнусного старца я раба.
Мой хозяин – Алып-Баба!»
Сказал тогда муж Идегей:
«Если отец твой Шах-Тимир,
Перед которым трепещет мир;
Если сама ты – Акбиляк,
Белорукая госпожа;
Если тебя связал гяур,
В чёрной неволе тебя держа;
Если Алып-Баба превратил
Тебя в наложницу свою;
Если я старика убью;
Если я тебя, госпожу,
Благополучно освобожу;
Если тебя отцу вручу, —
Что я в награду получу?»
Так отвечала Акбиляк:
«Если Алыпа ты победишь,
Если меня освободишь,
Если Тимиру доставишь меня, —
Мой отец тебе даст коня,
Он тебе шубу-одежду даст,
Он тебе столицу даст,
Душе твоей – надежду даст,
Для удоя – кобылицу даст,
Край вечнозелёный даст,
Меня тебе он в жёны даст,
Тебя назначит за подвиг твой
Войска своего главой,
Всё, что ты попросишь, даст!»
И сказала ещё Акбиляк:
«Ты с волосами, как месяц в ночи,
Ты, чьё лицо – как солнца лучи!
Видимо, ты – достойный джигит!
Страшный путь пред тобой лежит:
К Кара-Тиину тебя приведёт,
Там тебя погибель ждёт.
Ты заблудился, сбился с пути.
Пока твоя голова цела,
Постарайся её спасти!»
«Тут Нурадын свершил, что хотел…»
Так отвечал Идегей:
«Есть чубарый конь у меня, —
Сесть попробую на коня.
Лук у меня упруг и туг, —
Натянуть попробую лук.
Есть у меня стальная стрела,
Она раскрашена пестро.
Хвост её – воронье перо.
Не бойся ты старика.
Спит его левая рука.
Левую руку приподними,
Медный его нагрудник открой,
Попробую пронзить стрелой!»
Так сказав, муж Идегей
На коне очутился вдруг,
Натянул свой упругий лук,
Вставил стрелу с вороньим хвостом.
Акбиляк его поняла,
Алыпа руку подняла:
Медный нагрудник весь раскрыт!
К великану подъехал джигит,
Поспешил он лук натянуть,
Выстрелил в беловолосую грудь,
И в двенадцать обхватов стрела
Сердца достигла взмахом одним,
Сердце Алыпа насквозь прошла,
Камень проткнув, лежавший под ним.
Проснулся Кара-Тиин-Алып.
Мостом раскинутая грудь
Попыталась воздух вдохнуть, —
Не пустила стальная стрела,
Приподняться груди не дала.
Выпяченное, как скала,
Брюхо не
