Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

— Ты смотришь на море, ты давно его не видал. Правда, ты его видел в Греции, ведь тебе и на греческой земле довелось воевать, ты себе ни в чем не отказывал.

— Ни в чем, как и во всем прочем.

Весь этот разговор происходил в медленном темпе. Слова произносились с огромными промежутками, как будто для того, чтобы разметить долгие, туго набитые, хрустящие паузы. Это ведь очень приятно — слышать, как в тишине хрустят паузы. Здесь отчетливо слышится это похрустывание бесконечно длящихся пауз. Жизнь до отказа набита тайными паузами; стоит тебе хоть на чуточку удалиться от городов, ты сразу же попадешь на минное поле, и со всех сторон вокруг тебя уже рвутся мины.

Выраженье лица менялось у старика с непостижимою быстротой; он вдруг отодвинул Жиля и, держа его на расстоянии вытянутой руки, долго всматривался в него, потом велел повернуться кругом, удивился, нахмурился, заворчал, улыбнулся, пожал плечами, промолвил:

— Ну-ну.

Потом ему в голову пришла новая мысль, он повернулся к служанке и подтолкнул к ней Жиля.

— Обними-ка ее. Я все уши ей так и прожужжал разговорами о тебе. Огромная, вроде бы тощая, но с внушительными наслоениями живой

плоти поверх костяка, плешивая, с выбивающимися из-под чепца огненно-рыжими космами, служанка заморгала своими поразительно синими глазками и со смущенным смехом, в котором, однако, звучала неколебимая уверенность в себе, широко раскрыла беззубую пасть. В рабочем своем облачении она была просто великолепна.

О, расы, расы! Никуда не денешься, они есть в самом деле, они существуют, эти расы. У меня есть моя раса. А, как это здорово — заниматься любовью! Ведь ты в самом деле занимаешься любовью, когда прижимаешь к груди свою расу. Жиль ястребом кинулся на эту плоть, от которой, надо признаться, вовсе не так уж хорошо пахло.

— Ну, ладно, ладно! — проговорил старик. — Оно и немудрено. Пока человек жив, не надо его оплакивать, черт побери! Входи.

— Зайдем.

— Погоди-ка. — Старик остановил его; казалось у него недовольно нахмурились даже румяные щеки. — Времена переменились. Много воды утекло. Много чего случилось. С тобою, а не со мной. Ты уже не ребенок. Ты немало поездил. Повоевал. А я все сидел сиднем здесь. Знай же, что я ценю и уважаю тебя. И что хочу слушать твои рассказы. Такая скромность восхитила Жиля и развеселила его.

— Старый хитрец! — вскричал он. Старик тоже засмеялся.

— Да и мне негоже забывать, Карантан, что и ты когда-то был молодым.

— Да, разумеется. Однако ты говоришь мне "старик", "Карантан". От большого уважения?

— От очень большого уважения.

— Ну, давай, входи поживей.

Достаточно было Жилю пробыть всего минуту внутри хижины, как впечатление основательности и силы, произведенное на него Карантаном, стало заметно улетучиваться. Он это почуял носом. Обоняние не было у Жиля особенно развито, но ощущения, приходившие через нос, всегда действовали на него очень сильно. Он ощутил кисловатый запах провинции и убогого быта. И сразу этот довольный собою и напыщенный человек, которого он увидал еще сверху, с тропы, а потом в дверях хижины, уступил место старому неудачнику и старому холостяку, закосневшему в своих, не слишком приятных привычках. Жиль весь сжался, стараясь не выдать резкую перемену настроения, произошедшую с ним, но скрыть такое редко кому удается. А уж он-то и вовсе не был способен на это. Однако старик пока еще ничего не заметил.

Да он и не был так стар. Под одеянием деревенского маляра виднелась вполне еще осанистая фигура, а под пышными белыми усами — правильное и довольно красивое лицо. У него были большие, синие, слегка навыкате, несколько помутневшие глаза и прямой крупный нос.

Через неприметного вида столовую они прошли в рабочий кабинет, где по одну сторону громоздилась чудовищная груда книг. По другую, на голой стене, грубо выкрашенной бежевой краской, располагалось "все божественное барахло", как любил говорить Карантан. У него был свой пунктик — история религий, и он собрал в своем домашнем музее изображения богов всех времен и всех стран; их было здесь столько, сколько он раздобыл за всю свою жизнь. Тут были статуи, статуэтки, гравюры, фотографии (многие из которых с превеликим тщанием были когда-то выполнены им самим во время путешествий), вырванные из книг страницы, а также сделанные для него рисунки, рисунки, надо сказать, неумелые, выглядевшие порой совершенно невероятно и казавшиеся карикатурами. Здесь были и совсем примитивные божества и боги, успевшие уже проделать определенную эволюцию; одни фигуры и лица были едва намечены, другие гримасничали и кривлялись, третьи казались излишне отделанными и холодноватыми. Все было размещено согласно некоей сложной генеалогии, которую лишь запутывали и затемняли стрелки и фигурные скобки, намалеванные прямо на стене.

"Вот бы чему от души порадовался Флобер со своим Пекюше", — подумал Жиль. Он обернулся к дверям, где, положив руку на бедро, стояла служанка. Она, должно быть, любила как следует приложиться к бутылке, да и Карантан был не промах на этот счет. Впрочем, и Жиль тоже выпить был не дурак.

— У тебя, должно быть, жажда с дороги. Эжени, принеси.

— Наверное, сударь, им сейчас кофе в самый раз будет.

Жиль хорошо знал, что представляет собой этот "кофе"... Как, однако, здесь все переменилось с довоенной поры! Карантан тогда был человеком надменным, вел себя как сеньор и держал людей на почтительном расстоянии. И вот что с ним сделали старость и одиночество. Возможно, к этому следовало добавить и постоянные огорчения, терзавшие его из-за Жиля, из-за войны, которую он презирал по причинам, недоступным пониманию современников.

Старик стоял возле своего стола, на котором среди кучи бумаг, склянок и курительных трубок высилась массивная лампа; то было царство овещест­вленных романтических бредней и предрассудков с их всегдашней живопис­ностью, беспорядком и нечистотой. Он медленно набивал табаком трубку, которую выбрал из кучи других, сочтя ее, очевидно, к данному случаю наиболее подходящей, и смотрел на Жиля долгим внимательным взглядом, в котором можно было прочесть, наряду с любовью и гордостью, удивление и беспокойство. "А, это он из-за моей одежды! Он не может понять."

В собственном облике Жиль ощутил вдруг чрезмерную пышность; костюм, который был сейчас на нем, уже не казался ему достаточно строгим.

Старик медленно говорил:

— А ты, как я вижу, разбогател.

Вошла служанка с подносом, уставленным всякими вкусностями. Жиль ответил, не слишком раздумывая:

— Вполне может быть.

И посмотрел на Карантана, обещая себе, что сию же минуту признается старику во всех своих прегрешениях;