Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Но они отложили на время серьезные разговоры: Жиль принялся есть и пить, а Карантан посредством огнива и трута зажег свою трубку. Они не виделись больше года.
Жиль рассказал о своих последних месяцах на фронте, и старик выслушал его с тем безнадежно пустым и бесплодным вниманием, какое всегда свойственно тыловикам и которое, конечно, не смогло обострить смутные воспоминания волонтера 1870 года, записавшегося в армию семнадцатилетним юнцом. Затем Жиль перешел к своему приезду в Париж.
— Почему ты не дал мне телеграмму? Я бы тебе выслал денег.
— Все произошло неожиданно. А потом... потом я выпутался. Карантан не настаивал; он окинул ласковым взором молодецкую выправку своего питомца, и Жиль понял, что старик сам обо всем догадался.
— Итак, ты остался в Париже.
— Отпираться не буду, — сказал Жиль.
— Долго же тебе пришлось заниматься этой демократической работенкой. В 1915 году Карантан приехал в Бордо, куда после первого ранения был эвакуирован Жиль и где старик тщетно пытался уговорить его подать рапорт об увольнении вчистую; после чего опекун посоветовал Жилю стать переводчиком при английской армии.
"Там ты по крайней мере будешь служить рядом с людьми, которые не чувствуют себя как рыба в воде на этой демократической бойне".
Но Жиль наотрез отказался; он переживал тогда кульминацию своей мистической страсти к войне и высказывал христианскую преданность французской пехоте. "У тебя вульгарные вкусы, — ворчал Карантан, — ты уже вполне доказал свою храбрость".
Жилю вновь вспомнилась встреча с Дебри, и он подумал, что Карантан в этом споре все же признал бы его, Жиля, правоту.
— Что поделаешь, мы гораздо чаще храним верность своим привычкам, чем идеям. Неужто тебе нравится видеть меня одетым как тыловая крыса?
— Ты одет не как тыловая крыса, а как денди.
Старик явно делал над собой усилие, и Жиль рассмеялся ему в лицо. Опекун налил кальвадос, они выпили
— Ты больше туда не вернешься?
— Скорее всего, нет, — пробормотал Жиль.
— И чем, на твой взгляд, кончится эта заваруха?
— Победительница или побежденная, Франция все равно пойдет ко дну.
— Она уже пошла ко дну.
— Благодари также и своим союзникам, а не только врагам. |
Они посмотрели друг на друга. Жиль вздрогнул, на миг представив себе мысли старика, который презирает свою страну, бесповоротно ступившую на путь упадка.
— Так что же ты делаешь в Париже?
— В кабинете сижу, — ухмыльнулся Жиль.
— Да, работенка не пыльная.
— Я ведь и в окопах был большим домоседом. Потом Жиль поднялся и сказал:
— На море отлив, пройдемся по берегу.
— Я как раз хотел тебе это предложить. Эжени, мы вернемся к завтраку. Вот и опять они встретились на своем берегу. То была приемная старика, его галерея для прогулок. Здесь под угрюмой скалой он часто мерил шагами в часы отлива этот огромный коридор.
Жиль смотрел на шагающего Карантана, чья поступь была еще твердая, и молчал. Правда, он начал уже немного сутулиться, но только в плечах, а грудь и голову держал по-прежнему прямо. Шел он в кожаных мокасинах, собственноручно им сшитых, и сунув в карманы куртки свои толстые, поросшие рыжей шерстью руки.
Жиль предложил спуститься к морю, намереваясь во всем признаться, но сейчас, повинуясь внезапному побужденью, вдруг спросил:
— Так чей же я все-таки сын?
Карантан остановился и посмотрел ему в глаза.
— Почему ты задаешь мне этот вопрос? Мы с тобой говорили об этом только перед твоим отъездом в полк. Я тебе тогда сказал, что отважился на дерзкий эксперимент: я хотел сделать из тебя свободного человека. Разумеется, не лишенного вообще всяких корней, скорее наоборот. Но человека, соединенного с людьми в самом существенном и главном, сильными и чистыми узами. Я дал тебе воспитание, посредством которого заложил эти корни и эти узы; как ты ими распорядился, это уже другой вопрос. Но я не хотел обременять тебя излишними мелочами. Ближайшие родственники создают случайный, обманчивый образ. Ты тогда меня понял, согласился со мной; ты меня восхитил. Вот малыш, сказал я себе, который вернет мне вкус к жизни, если мне это понадобится... Что же случилось теперь?
— Теперь я чувствую себя достаточно сильным, чтобы все знать, все понять, все преодолеть. Я любопытен, падок до всяких человеческих мелочей. И, кроме того, вокруг меня живут люди, которым, возможно, тоже захочется знать.
— Им достаточно знать тебя: ты — вот единственная радость.
— Да, конечно.
— Видишь ли, малыш, произвести ребенка на свет — это прежде всего эгоистический акт. Когда ты производишь ребенка, ты думаешь лишь о себе — да еще порою о женщине, которой ты его делаешь. Такова истина. Дальше твой эгоизм продолжается. Ты силой навязываешь своему ребенку воспитание, направление его развития. Ни ты, ни я не принадлежим к тем тупицам, к тем рационалистическим выродкам, к тем Понтиям Пилатам, которые умывают руки и говорят: "Я не хочу ничего навязывать моему сыну; он слой путь впоследствии выберет сам". Вокруг своего ребенка нельзя создать вакуум, самое большее, чем можно его окружить, — это апатия и безучастность. Хочешь ли ты того или нет, но ты набиваешь его ум кучей самых разных вещей, и его характер получает от тебя внушительные щелчки. Так что же?.. Я давил на тебя изо всех своих сил, не так ли? Я твой духовный отец. О большем меня не спрашивай. Только это одно идет в счет. Если даже предположить, что я мог бы рассказать тебе какие-то вещи о твоем отце и о твоей матери, все равно, это были бы очень скудные сведения, неполные, безжизненные, которые тебя бы только запутали... даже еще теперь... впрочем ты бы истолковал их в соответствии с идеями, внушенными мною, или с теми идеями, какие у тебя сейчас формируются как реакция на мои. Подлинную свою личность ты пока еще не в состоянии осознать. Она — это и не я, и не тот подросток, который упрямо противился мне... По крайней мере, я на это надеюсь. Ты начинаешь самостоятельно действовать, но не можешь еще выработать юридический кодекс своих поступков. А?
Жиль улыбнулся.
— Ты говоришь, что давил на меня из всех сил! Ты самый великодушный человек, каких мне доводилось встречать. Покажи-ка мне свою лапу — это самая нежная из всех толстых лап.
И он обеими руками стиснул ее.
Старик втянул носом легкий морской ветерок и стал набивать свою трубку.
— Я фанатик.
— Конечно, но фанатик особого рода, фанатик мужской щедрости. Нет
