Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Он остановился. Значит, вот какими богатствами он владел, а потом их утратил! Городской житель бывает всегда потрясен, когда оглядывается назад на полпути своих тяжких исканий. Теперь он вновь мог владеть утраченным богатством, но почувствовал, что больше уже не попадется в эту ловушку; его тянуло к Парижу. Однако Париж на мгновенье становился чем-то очень далеким. Париж и война. Эти две столь различные вещи позволяли ему на какой-то миг отодвинуть их в необозримую даль.
Он добрался до перевала и через расселину в скале увидел внизу, у себя под ногами, небольшую ложбину и дом Карантана — приземистую длинную хижину, одиноко стоящую посреди полного безлюдья. Старый добряк вернулся в нее, минуя Париж, из Канады и позвал к себе Жиля. Это одиночество тоже привлекало к себе Жиля. Повелительный зов одиночества сплетался здесь с могучими силами природы. Эти природные силы, от которых человек отдалялся все больше и больше, могли, к несчастью, однажды иссякнуть, если б не горстка отшельников, горстка мудрых хранителей, что поддерживают их дух и воскрешают.
Опекун был уже здесь, в своей хижине, битком набитой богами. Жиль сбежал стремглав вниз по тропе и, больше не в силах сдержаться, завопил что есть мочи. Голос у него неожиданно оказался более низкого тембра: более мужским, чем в Париже, где он медленно рассыпался во вкрадчивых смешках и язвительных подначках. Здесь к Жилю возвращался тот голос, каким он знал его за собою на фронте.
При его крике на порог вышла женщина. Служанка, служанка-любовница. Жиль не улыбнулся. Он любил и одобрял все то, что делал и как вел себя этот человек, одобрял сейчас гораздо больше, чем прежде, когда был подростком и посмеивался над ним. Правда, когда ты молод, надо оттачивать свои коготки на всем, что тебя окружает, даже на самом дорогом человеческом материале. Молодым следует остерегаться буквально всего, ибо они готовы буквально все полюбить и принять. Но теперь Жиль возвращался сюда другим человеком, теперь он был обогащен фронтовым опытом. Он возвращался из другого одиночества, из одиночества жутких пространств, где все лица искажаются и мерцают самым загадочным и двусмысленным образом, и не только лица людей, и не только лица живых, но и лица покойников и богов. Он познал наваждение адских шествий, называемое небытием и испускающее жуткие вопли. Хорошо, что Церковь, пришедшая из глубины времен, наследница древних религий, клеймит как самый тяжкий грех, как грех против духа, призыв к небытию, ибо этот призыв абсолютно бесплоден. Вырвет ли жизнь у него из груди еще один крик против нее самой — против жизни, которую он так обожает?
Он возвращался, как возвращается блудный сын к старому своему отцу, остававшемуся дома. Правда, Карантан был когда-то и сам блудным сыном. Но, даже познав столько вещей на свете, — знал ли он то, что теперь знал Жиль?
Жиль остановился довольно далеко от дома и замер, охваченный острым любопытством. Как произойдет сейчас эта встреча? Вот уже и старик появился в дверях. Какого богатырского он роста! Да и служанка не крошка. Отменная раса. Раса, к которой принадлежит и Жиль. Был ли Жиль в этом уверен? Что вообще он знал о своей расе? Впрочем, хватит об этом! Жиль подошел к дому. Он видел теперь старика. Да, конечно, это был Карантан, обаятельный Карантан, Карантан загадочный и привычный, добрый гений всей его жизни, человек, сотворивший его. Жиль смаковал чудесное ощущение: он уже больше не чувствовал того дикого страха, какой висел над ним последние предвоенные годы, страха перед чудовищной властью, которую имел над ним опекун. Теперь пуповина была перерезана. Жиль знал, что он существует в мире самостоятельно и привольно — помимо старика.
Вблизи реальность этой родной, но не породившей его плоти глубоко растрогала и смутила его. Он кинулся навстречу протянутым рукам в пучках рыжей шерсти, вылезавшим из рукавов старой вязаной кофты. Он заплакал, и старик заплакал. Долговязая служанка заплакала тоже. Омовение в слезах, искупительное очищение слезами. Наши предки плакали обильно и часто. О, священные слезы, пусть никогда не оскудеет ваш благодатный источник!
Старик заговорил. Ах, этот неистребимый нормандский акцент, медлительный и тягучий, которым добряк великолепно владел, умея, когда ему было нужно, мгновенно от него избавляться. И эта небрежность в произнесении слов, естественная и нарочитая поочередно, которая позволяет маскировать ею хитрость, иронию, самозащиту и исподволь подготавливает взрыв сжатой в пружину воли, серию грозных атак.
— Ты жив, мой сынок. Не удалось им тебя уничтожить на своей проклятой войне. Я счастлив. Это великая радость моего бренного существования.
Карантан заключал его в свои толстенные объятия и душил его в них, и дышал ему прямо в лицо свои мощным зловонным дыханием. О, это крепкое и здоровое зловоние табака, алкоголя, одиночества, медитации! От обширных диких болот иногда идет такой запах.
Карантан не переставал целовать его, осыпать тумаками, душить в объятиях, мять и месить его плечи и бедра.
— Да, да, именно так, именно так.
Он продолжал говорить о Жиле, говорить, обращаясь к себе самому, как в пору неизбежной и нескончаемо долгой разлуки. Жиль понял, что все время, пока он отсутствовал, Каратан непрерывно с ним говорил.
— Старик, большой мой старик! — в свой черед воскликнул он в возбуждении. И своими руками, куда более хрупкими, почти не огрубевшими ни от ружья, ни от лопаты, он ощупывал крепкого старика.
— Войдем.
Жиль сказал:
— Нет, старик. Погоди.
— Теперь ты называешь меня стариком.
— Это имя, которое я дал тебе там, на войне.
Жиль осматривался вокруг, он хотел убедиться, что все осталось на прежних местах. Лодка внизу на пустынной дороге; фруктовый сад, раскинувшийся уступами на склоне по ту сторону тропы; дерево, притулившееся в овражке. Бедная земля и богатое море. Море, богатое темными и светлыми пятнами; веснушчатая великанша, исполинская спутница, огромная, божественная самка, которой мужчина во
