Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

не оказывали на него воздействия. Да и действовала ли она на него вообще, даже в первое время? В чем была истинная причина его охлаждения к ней? В том, что он не любит ее? Такой ответ заключал в себе некую неопределенность. Он жадно смотрел на Рют, словно ждал, что она вот-вот откроет ему эту причину. Впрочем одну причину она ему уже открыла. Мириам — еврейка. Что это значит, быть евреем? Он вдруг испугался, что у него могут вырваться непоправимые слова: "Я ее не люблю, мне нужны только ее деньги". Эти слова дойдут наконец до Рют, и она передаст их Мириам. Жиль испугался, переменил тему, поспешил завершить разговор. Это оказалось нетрудно, ибо девушка в течение всей беседы следовала лишь инстинкту, размышлениям не предавалась и по-прежнему была исполнена самой горячей симпатии к Жилю, перенося на него свое восхищение любимой подругой.

Из Люксембургского сада Жиль помчался на авеню де Мессин. Когда речь шла о Жиле, Мириам восторгалась неожиданностью его появлений; она видела в этом свидетельство быстроты его ума, хотя дело было, конечно, в другом: погруженный в собственные мысли и мечтая вслух, Жиль почти не отличал друг от друга своих собеседников и продолжал с одним из них беседу, начатую с другим. Едва переступив порог, он спросил:

— Знаете ли вы, что такое деньги?

Мириам посмотрела на него с улыбкой; теперь она видела в этом шутливый сюжет, становившийся постепенно привычным для их разговоров.

— Нет, насколько вам известно, я знаю  об этом не больше, чем вы.

— Так вот, я как следует поразмыслил и пришел к выводу, что мы здорово ошибаемся, когда полагаем, что у нас с вами одинаковое представление о деньгах.

— Почему же?

— Деньги для бедняка и деньги для богача — две совершенно разные вещи. Она продолжала недоверчиво улыбаться. Видя это, он топнул ногой. Ему уже никогда не избавиться от того прилипчивого персонажа, каким он, Жиль, постепенно сформировался в сознании Мириам под влиянием его собственной полу­искренности, полулицемерия, рассеянности, ироничности и отражение которого он видел в смеющихся глазах Мириам. Ее забавляла эта игра полутеней. И такое было у него не только с одной Мириам. Совсем недавно он убедился, что девушка, которую он видел всего каких-нибудь два часа, тоже начинала ссылаться на этот неотвратимый персонаж, словно и она вступила во всеобщий заговор против Жиля. Он не понимал, что его характер обретает сейчас окончательный вид.

— Тогда объясните мне это, — весело сказала она.

— Для бедняга деньги имеют несравненно большую ценность, чем для богача.

— Ну вот, приехали!

Однако ему очень хотелось, чтобы Мириам знала, что он не любит ее. Тогда бы ему не пришлось ощущать постоянную скованность, все время что-то скрывать. У него постепенно возникла уверенность, что он может всего добиться от своей любви, и при этом без всякого риска ее разрушить.

— Я замечаю, что говорю загадками.

Он снова запнулся. Опять с его губ была готова сорваться простая и жестокая фраза: "Я не люблю вас плотской любовью и никогда не смогу полюбить".

— Вы часто смеетесь надо мной, — начал он, — вы думаете, что воображение играет со мной злые шутки.

— Конечно, и все время одни и те же. Вы постоянно клевещете на себя.

— Разве я не прав? У меня для этого есть самые веские основания. Вы совсем не знаете меня, вы меня слишком любите.

— Я всегда буду верить тому, что мне о вас говорит моя любовь. Она чересчур была уверена в тех жалких правах на него, которые ей давала ее любовь. Он опасался могущества этой любви — любви униженной, но упорной и страстной.

— Нет, я говорю серьезно, я уверяю вас, что во мне есть черты, которых вы даже не подозреваете.

— Ну и прекрасно, — сказала она, немного обиженная суровостью его тона. Жиль начал ходить взад и вперед по комнате.

— Короче говоря, — воскликнул он вдруг с какой-то торжественной яростью, — короче говоря, Мириам... — И закончил уже спокойно: — Меня ужасает мое пристрастие к вашим деньгам.

Он сказал "меня ужасает", эти слова опять все смягчили. Она ответила с новой улыбкой:

— Я вас понимаю, я и сама ощущаю пристрастие к своим деньгам. Этот ответ прозвучал с таким естественным простодушием, что Жиль был

тронут и его раздражение улеглось. Разве не были они оба детьми, оторопевшими от свалившегося на них счастья, как другие бывают ошеломлены обрушившимся на них несчастьем? И из них двоих разве не он первым повел себя как сущий ребенок, когда испугался себя и решил, что из зеркала на него глядит оборотень? Нет, он не настолько плох, чтобы ее обижать.

Он прижался губами к ее рту. Волнение сделало ее крупные губы еще более неуклюжими. Во всяком случае, неуклюжими их считал этот отврати­тельный Жиль, который никогда не продолжал свои ласки, никогда не доводил ее до порога, за которым только и начинаются настоящие метаморфозы.

Почувствовав, что рот у нее утомился, он подумал, что настала пора перейти к более энергичным действиям, опрокинуть ее на диван, обнажить эту прелестную, нежную грудь, быть достаточно резким и грубым, чтобы избавить ее наконец от невинности, которой она сама тяготится. Желание нарастало в нем как волна благородного гнева против зла, которое он ей причинил.

Но ее охватила ужасная дрожь, которая испугала его и была ему неприятна.

XII

Жиль увидел, что тропа идет в гору, и это порадовало его; он вновь ощутил свои ноги бывалого пехотинца, которые выдержали все испытания Марны. Жаль только, что его изящные парижские туфли не рассчитаны на эту неровную почву, где повсюду виднеются выходящие на поверхность сильные обнажения.

Он с большим изумлением смотрел по сторонам; нет, конечно, не по сторонам, а в одну только сторону, ибо возвышавшаяся слева скала полностью закрывала от него сельский пейзаж; зато справа было море. А когда рядом море, ты сверху видишь его сразу все целиком. Его удивление было так велико потому, что только сейчас, хотя все последние месяцы он провел не на передовой, а в Париже, — только сейчас он впервые ощутил себя действительно вне войны. Казалось, вся природа окрест, в полнейшем неведении и неколебимом своем равнодушии, вообще исключала войну. Однако при этом отнюдь не была природой мирной. Эта земля и море тоже вели между собой извечную войну. Но их война ничего не знала и ничего не желала знать про другую войну, про войну химии и металлургии, войну идеологий и бюрократий.

Жиль смотрел