Сборщики ягод - Аманда Питерс

Аманда Питерс

Сборщики ягод

Посвящается моему отцу. Спасибо за рассказы

Уэлалин атугуин

Amanda Peters

THE BERRY PICKERS

Copyright

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Пролог

Я сижу спиной к стене, опираясь на расплющившиеся подушки. Мэй взбила их, сделала пышными, но с тех пор прошло несколько часов. В моих руках фотография Леи: на ней она совсем маленькая – тогда я еще не знал о ее существовании. Солнечный свет за окном начинает меркнуть, а я размышляю о том, что именно женщины вылепили, сформировали меня, хотя бо́льшую часть жизни я и прожил вдали от них.

Из-за боли в ногах я не могу посидеть у костра рядом с пнем, который давно стал моим другом. Я устал от этой кровати, от лекарств, от приходящего с болезнью одиночества и осознаю, что дорогие мне люди никогда не поймут моего уединения, как бы ни старались. Умирать мне придется одному. Лея, взрослая уже женщина, навещает меня пару раз в неделю. Моя сестра Мэй и старший брат Бен заботятся обо мне, хотя я этого ничем не заслужил. Мама молится обо мне.

– Джо? – Мэй чуть приоткрывает дверь и просовывает голову в проем.

– Я не сплю.

Дверь открывается полностью, и Мэй входит в комнату. Ее глаза радостно блестят – давненько я такого не видел.

– У тебя радостный вид, Мэй.

– Это потому, что я рада.

Я пытаюсь сесть прямее. Мне хочется показать, что я в полном сознании и рад ее радости.

– Джо, к нам кое-кто приехал. И, думаю, нам есть что сказать друг другу.

Глава первая

Джо

В тот день, когда Рути пропала, мошка, казалось, свирепствовала сильнее обычного. Белые в магазине, куда мы ходили за продуктами, говорили, что индейцы так хорошо собирают ягоды, потому что у них дурная кровь и мошка ее не любит. Даже тогда, в шесть лет, я знал, что это неправда. Мошка не дискриминирует. Однако теперь, почти ровно пятьдесят лет спустя, лежа здесь, пожираемый изнутри невидимым недугом, я уже не знаю, чему верить. Может, у нас и правда дурная кровь.

Мошка кусала нас, как и белых. Однако мама знала, как унять зуд вечером, чтобы мы могли заснуть: сдирала кору с веток ольхи, разжевывала в кашицу и прикладывала к волдырям.

– Тихо, Джо, не егози, – приговаривала она, намазывая меня густой жижей. Ольха росла вдоль всей узкой полоски леса, обрамляющей дальний край полей, а поля тянулись бесконечно, во всяком случае, так казалось мне тогда. Мистер Эллис, владелец земли, разметил участки большими камнями, чтобы было удобнее вести учет проделанной работы и видеть, куда идти дальше. Но рано или поздно мы всегда упирались в лес. А если не в лес, то в полузаброшенную дорогу 9, Девятку, усеянную глубокими, как озера, рытвинами величиной с арбуз, – эта темная лента асфальта вилась через поля, приводя нас туда из года в год.

Даже тогда, в 1962 году, вдоль Девятки осталось совсем немного домов, а те, что еще стояли, были уже старыми, с осыпающейся серой и белой краской, покосившимися гниющими крылечками, высокой жухлой травой, проросшей между брошенными автомобилями и холодильниками, от которых при сильном ветре отлетали хлопья ржавчины. Когда мы приезжали из Новой Шотландии в середине лета – караван меднокожих рабочих, с песнями и смехом вторгающийся в этот полузаброшенный ржавый мир, – местные поворачивались к нам спиной, словно наше присутствие подчеркивало их неспособность преуспеть в жизни. Лишь осенью, когда поля сияли в золотых лучах заката под звонким сентябрьским небом, в тех местах можно было увидеть хоть какой-то проблеск радости.

Посреди всей этой ржавчины и запустения высился дом мистера Эллиса. Он стоял на углу, где от Девятки отходила грунтовая дорога, которая вела на другой берег озера, куда не ходили индейцы, – по воскресеньям там купались и устраивали пикники белые, и их кожа обгорала до волдырей под слабым солнцем штата Мэн. Спустя годы, еще до того, как снова уехал, я вспоминал тот дом будто картинку из книги или журнала, на которую смотришь, пока ждешь автобуса или сидишь в приемной врача. Над въездом нависали высокие клены, а длинный прямой ряд сосен отделял дом от лагеря рабочих – чтобы не подсматривали, – хотя мы, конечно, пытались.

– Бен, зачем им вообще дом, если в нем сплошь окна? – спросил я брата.

– Людям нужна крыша над головой. Здесь зимой тоже холодно, как и у нас.

– Но столько окон! – недоумевал я.

– Окна дорого стоят. Они хотят, чтобы все видели, что они богатые.

Я кивнул в знак согласия, хотя и не очень понял.

Мне, выросшему в маленьком домишке с тесными комнатами и протекающей крышей, этот белоснежный красавец с красной отделкой и двумя колоннами по бокам от парадной двери, который перекрашивали каждые два года, казался роскошным особняком. Вернувшись много лет спустя, когда мистер Эллис уже давно умер от сердечного приступа, и взглянув новыми глазами, я увидел, что это обычный двухэтажный дом с эркером.

В то лето, когда пропала Рути, мы приехали в середине июля, когда поля устилал сплошной ковер из зеленых листьев и мелкой лесной ягоды. Мы все еще были в радостном настроении с дороги и не вспоминали о долгих днях тяжелой работы в прошлые годы. Папа высадил нас, выгрузил продукты, которых должно было хватить на восемь-двенадцать недель, и в тот же день уехал. Шлейф пыли, казалось, тянулся за ним до самой границы. Он поехал в Нью-Брансуик за другими работавшими каждое лето сборщиками. Им он доверял. Старик Джеральд с женой Джулией, близнецы Хэнк и Бернард, которые всегда усердно трудились и держались особняком, вдова Агнус и шестеро ее детей, все крупные и сильные, а еще Фрэнки, пьяница. Смешной человечек, боявшийся медведей и темноты, и так себе работник.

Папа всегда говорил:

– Как говорит ваша мама, даже таким, как Фрэнки, нужны деньги и занятие в жизни, хотя бы на восемь недель.

– Я собираю больше него, папа, – сказал я, кивнув на Фрэнки, который