Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

— Но не к трусам. Моральных трусов я презираю.

— Я тоже. Будь спокоен: я буду всегда говорить напрямик.

— Всегда говорить напрямик. Вот наш девиз.

— Ты случайно не мой отец?

— Да нет, дурачок. Тогда бы мы не были такими друзьями.

— Но я люблю тебя физически.

— Правильно.

— Ладно, так на чем мы остановились?

— Мне кажется, у тебя есть особые основания задавать мне такие вопросы. Не говори мне, какие это основания. Ты уже слишком стар или еще слишком молод, чтобы исповедоваться. А главное, в жизни бывают моменты, когда человек не хочет объясняться даже с самим собой.

Жиль вздрогнул

— Старый хитрец.

— Малыш, я пишу сейчас книгу о вкладе древних греков в христианство, и почему-то мне представляется, что сия материя все-таки интереснее, чем даже превратности твоей судьбы.

— Неужели?

— Уверяю тебя, мой мальчик.

— Но я все же хочу исповедаться.

Старик на мгновение остановился, нахмурил густые, желтоватые брови, посоветовался с горизонтом и сказал:

— Если тебе так уже не терпится, выкладывай свои истории. Хорошо тому врётся, кого проверить нельзя.

Жиль рассказал о своей встрече с Мириам Фальканбер. Карантан с любопытством слушал его. Он словно увидел, как молодой человек поочередно поддается соблазну цинизма и угрызениям совести. То это был честолюбец весь во власти корыстных расчетов, то неуверенный в себе лицемер, чудовищный и пошлый.

Наконец Жиль остановился и с недовольным видом посмотрел на опекуна. Карантан вынул изо рта погасшую трубку, выбил ее о подметку своего мокасина, выпрямился, сунул трубку в карман и, напустив на себя значительный вид, не торопясь оглядел землю, небо, воду вокруг.

— Заметил ли ты, что поэты иногда — сущие дураки?

— Что, что?

— Да, они противопоставляют покою природы буйство страстей. Хотя я отшельник, но я отлично знаю, что этот уголок земли не более спокоен, чем твое сердце.

Жиль ждал, что последует дальше.

— Мне нечего тебе больше сказать.

— Старый шут, старый хитрец, старая нормандская лиса.

— Но ты ведь не ждешь от меня, парень, советов, как тебе следует жить.

— Нет, но...

— Но что?

— Я ждал от тебя какой-то реакции. По ней я мог бы верней рассчитать свои действия.

— Мой малыш, я не знаю тебя, я не знаю ее, и я не знаю твоей эпохи. Если ты хочешь, чтобы я говорил тебе глупости...

— Я не спрашивал тебя, прав ли я, собираясь жениться по расчету.

— Вопрос и не стоит о том, жениться ли тебе по расчету.

— Почему?

— Вы с ней не являетесь людьми, которые не сознают, что они делают.

— Она-то как раз не осознает, что делает.

— Ты напрасно так думаешь. Ее деньги — немалая часть ее обаяния; женщина, которая любит, не станет пренебрегать даже частью своего обаяния.

— Разве в деньгах ее обаяние?

— Нет,  все, что ты мне рассказал, свидетельствует об обратном.

— Да, но тогда, если я уважаю ее, достанет ли у меня мужества принести ее жизнь в жертву моей?

— Конечно, достанет. И тем лучше для нее. Она будет страдать, но ее жизнь наполнится глубокими переживаниями. Пусть защищается. Ты ей не нянька.

— Я считаю, что она не создана для такого мужчины, как я.

— Попробуй сказать ей об этом — она не поверит тебе. Только наживешь себе лишние неприятности.

— Я действую более осознанно, чем она, и могу уберечь ее от ошибки, которая испортит ей жизнь.

— Заботится ли море о том, чтобы уберечь эту скалу?

— Я достаточно тверд в принципах христианской морали, чтобы не под­даваться таким уподоблениям человека природе.

— Сейчас ты в нерешительности перед этой женщиной, но перед следую­щей уже колебаться не будешь. Многим живым существам суждено страдать из-за тебя.

— Да.

— Ты сейчас себе очень нравишься. Но стоит ей сделать вид, что она от тебя ускользает, и ты снова кинешься на нее.

— Это верно.

— Я полностью одобряю женитьбу такого рода. Это избавит тебя от нищенского существования в начале твоей карьеры. Если тебе это будет по силам, всегда держи дистанцию между собой и людьми. Ты, как и я, склонен к аскетизму в области духа, но не в обыденной жизни. Отхвати себе львиную долю, я когда-то это сделал на свой манер, сделай теперь на свой. Я в свое время совершил немало скверных поступков ради того, чтобы обеспечить себе приличные деньги.

— С Мириам эта игра выглядит слишком уж легкой.

— Трудности еще будут, не бойся. Впрочем, ты уже и не можешь отступать. Ты уже почувствовал вкус к деньгам, к роскоши. Если ты этого будешь лишен, наделаешь глупостей.

Жиля пробрал озноб. И тотчас острый взгляд Карантана впился в него.

— Вообще, вопрос совсем не в этом.

— Не в этом, — к собственному удивлению мгновенно откликнулся Жиль.

— Ты знаешь, в чем главный вопрос?

Теперь Карантан держался сурою. После некоторого колебания Жиль ответил:

— Она еврейка.

— Вот именно.

Жиль ощутил в себе еще большую скованность и одновременно отчужденность и недоверие к Карантану.

— Я вижу, куда ты гнешь, — проговорил он неприязненным тоном, которого до сих пор не было в их разговорах.

Карантан заметил это и не стал продолжать. Какое-то время оба шли молча, собираясь с мыслями, прежде чем обсуждать эту трудную тему.

— Послушай, — осторожно начал Карантан, — было бы лучше вообще об этом не говорить. Ведь ты прекрасно знаешь, что речь пойдет тут уже не о тебе, а о моих идеях, о моих, если хочешь, странностях. Ты их знаешь. Тогда к чему весь этот разговор?

— Да, очевидно, так, — ответил Жиль. — Но я хочу определить, какая доля меня самого досталась мне от тебя. Так что говори.

— Я не антисемит, потому что испытываю ужас от всякой политики. Политика, какой она выглядит на протяжении вот уже целого века, это гнусное проституирование высоких принципов. Политика должна была бы представлять собой лишь свод кулинарных секретов, вроде тех, например, какими пользуются живописцы. Но ее начинили идеологией, этой претенциозной нелепостью. Будем считать идеологией то, что остается у людей от религии и философии, от обрывков мистики, покрытой коростой рационализма. Пошли дальше. Итак, антисемитизм — примитивное варево, как и все прочие "измы". Пошли дальше. Остается жизненный опыт, уроки, которые мы извлекаем