Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

— Я ощутил, что неправильно сделал, оставшись в Париже. Мириам вздрогнула, посмотрела на Жиля с кротким упреком. Ее задело,

что эти слова пришли к ней рикошетом, как отголосок какого-то спора во время случайной встречи на улице.

— Но Дебри — ведь он же последний, перед кем... Она осеклась.

Если б она только знала, по каким ничтожным поводам начинал изводить себя Жиль: сценка из фронтовой жизни, увиденная в кино, статьи патриоти­ческого писаки в газете, фраза в какой-то книге, физиономия отпускника, который возвращается на передовую без всякого шума, ни с кем не простившись...

— Я не тот, за кого вы меня принимаете, — пробормотал он.

С недавнего времени ему почти удавалось держать себя в рамках приличий, он честно хотел блюсти верность своему решению остаться в тылу, он подавлял в себе словесные выкрутасы, попытки сопротивляться, ностальгические порывы. "Раз уж я хочу получить Мириам больше, чем отправляться на фронт, я должен ее щадить и не подавать виду, что жалею о своем выборе". Но в этот вечер он не выдержал, ему захотелось поддаться тому зыбкому и неясному, что все время шевелилось в нем под лицемерным предлогом войны, уступить немедленно, по всему фронту; искушение было слишком велико.

У Мириам, внезапно почуявшей опасность, метались в голове панические мысли. "Мужчин гораздо больше заботит мнение других мужчин, чем мнение женщин. Достаточно ему было увидеть одного из своих друзей, чтобы... Правда, это единственный из друзей, кто остался в живых, остальные убиты. Отсюда его волнение. Как я его люблю! Он прав, что мужчины для него важнее. Однако ведь женщины... Ах, как я хочу быть достойной его внимания! Мне нужно больше размышлять о серьезных вещах. Я бестолкова, я так неуклюжа... Но что он такое говорит? Он хочет сделать мне больно. Он мне делает больно".

Жиль говорил:

— Я не тот, за кого вы меня принимаете; я враль. Всегда мое первое побуждение — соврать. Порой я ему не поддаюсь, но не всегда могу устоять...

Внезапно ему вспомнилась Мейбл.

— Вы мне солгали? Когда?

— Солгал... В то время у меня была женщина, девушка, ох! В общем, женщина.

— И что?

Мириам еще надеялась, что Жиль преувеличивает, что он раздувает испытываемые им угрызения совести, как это уже не раз с ним бывало.

— Я с нею спал.

Прекрасное светлое лицо исказилось, изменило свои очертания. Все, что было в нем скрыто молодостью и чистотой, внезапно всплыло наружу... Нечто непрочное, хлипкое... Чересчур массивная челюсть на безвольной и слабенькой связке... Голова была крупна. Крупные слезы набухали на больших темных глазах, и глаза тоже делались чересчур крупными. Она была полностью обезоружена, она целиком была в его власти. Подлец, он обращается с ней бесцеремонней и резче, чем с Дебри. Он кинулся к ней, стиснул в объятиях.

Мириам мгновенно утешилась. Ей даже в голову не пришло его оттолкнуть. Она крепко прижалась к нему и, плача, искала его рот, инстинктивно стараясь воспользоваться сложившимися обстоятельствами, невзирая на их чудовищную гнусность. И Жиль с восторгом подставил ей губы.

"О, сделать ее счастливой! Я навсегда с нею связан. Первая душа, которая попадает тебе в руки. И ты уже связан. Нельзя наносить смертельную рану душе".

Но голос плоти, который не поддается обману, который не желает прино­равливаться ни к какому притворству, который неумолимо придерживается своих раз и навсегда принятых решений, громко кричал в нем:

"К чему мне этот неловкий и неумелый рот? У нее полные губы, как раз такие, какие мне нравятся, и все же моим губам они кажутся худосочными". Она между тем лепетала:

— Зачем же? Как это случилось? Кто она?

И тотчас любая подробность признания стала беспощадной и невозможной. Если он скажет ей, что это была медицинская сестра у него в палате, тогда вся госпитальная пора, которая была для Мириам так прекрасна, сразу померкнет.

— Девушка, молодая девушка.

— Кто же она? — настаивал жалобный голос.

— Я ее встретил на авеню дю Буа, меня ей представили общие знакомые. Ложь приходит к нам в искусительном облике сострадания.

— Но почему? Что вы в ней нашли? — И вдруг яростно: — Вы с ней еще видитесь? Вы видели ее сегодня?

Жилю было приятно ответить:

— Нет, я с ней больше не вижусь, это длилось всего... два-три дня.

— Но почему?

— Без всякой причины.

— Как же так? Вы любили ее? О, объясните мне!...

— Нет, я никогда ее не любил. Она внушала мне ужас. Это полная дура. Хорошенькая, но...

— Ах!...

Она снова заплакала.

— Но глупость делает ее уродкой.

— Но...

— Я даже хотел сотворить что-нибудь такое, что меня разлучило бы с вами.

— Зачем?

— Да-да, я не тот, за кого вы меня принимаете. Боюсь, что я не люблю вас... достаточно сильно. Что люблю... ваши деньги.

Лицо Мириам озарилось радостным светом. Жиль прикусил язык. В который уже раз его честная попытка быть искренним заканчивалась ничем, превращалась в ловкий трюк. Дело всегда оборачивается к его выгоде. С этой малышкой все идет как по маслу.

Еще немного поплакав, она прижалась к нему и шепнула:

— Почему вы не спите со мной?

Что? Спать с ней? Она хочет с ним спать? Он закрыл ей рот поцелуем. Потом выпалил совсем обезумев:

— Нам нужно жениться.

— О, да.

Он ушел куда большим циником, чем пришел. Он отправился к австриячке, к этой молчунье. У нее была атласная кожа. Ее изогнутые груди сидели очень низко. Талия ее изгибалась и была такой длинной, что ее ногам, казалось бы, надлежало быть совсем короткими. Ан нет: ее ноги были уж вовсе нескончаемы. Эта женщина была нескончаема. Когда он был с ней, наступало великое молчание, он возвращался к своим самым заветным мыслям. Он овладел ею с такой решительной властностью, какой он никогда еще ей не выказывал. По крайней мере, хотя бы молчунью этим манером он ублажил. Неторопливо лаская ее, он прикрывал свою задумчивость нежной улыбкой друга, который во всех тонкостях знает, чему отдает предпочтение его подруга. Однако несколько позже австриячка так рассуждала вслух:

— Знаешь, почему ты мне нравишься? Потому что ты ничего не говоришь. Другим, болванам этаким, вообще сказать нечего, вот они и говорят. А ты — думаешь. Мне даже страшно. Как будто я занимаюсь любовью с котом. А ты ведь мужик, мой котик... Ну и грустный же ты. Нет? Ах, останься еще немного.

Но он ушел рассеянно улыбаясь.

XI

Ему захотелось поговорить с первым (если не считать мсье Фальканбера) свидетелем авантюры, которую он затеял