Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
— Разрешите, я объясню... Я хочу сказать, что...
— Почему я не принимаю во внимание страх?
— Мне не нравится, что вы не учитываете фактор страха как определенный компонент вашего отношения к войне. Я испытываю отвращение к идеологиям, которые исходят из такой неизвестной величины, как эмоциональная сфера человека.
Дебри взглянул на Жиля с тем веселым и доброжелательным любопытством, которое он уже выказывал ему когда-то в Сорбонне. Он считал Жиля Гамбье человеком острого ума, больше склонным к рассуждениям, чем к поступкам.
— Но вы, Гамбье, всю вашу систему строите против страха. Я же говорю: страх это природный инстинкт, который защищает меня от зла, указывая на него. Я боюсь войны, потому что война для человека — зло...
Жиль в удивлении остановился. Храбрость была для него качеством положительным. Он продолжил свою мысль:
— Неужели вы никогда не задавались вопросом, не является ли ваша идеология оправданием... нет, не страха... как бы это выразиться поточнее... оправданием лени, неспособности... Да, именно неспособности. Вы человек неспортивный, ничего не умеете делать с помощью своего тела.
— Простите, я...
— О, согласитесь, это несерьезно! Современный мужчина страшно измельчал. Он уже больше не может вести войну, и есть еще много других вещей, которые он больше не в состоянии делать. Однако, будучи тщеславным, невежественным и наглым, он порицает все, чего он больше делать не может и чего больше не может выносить. Это как искусство. Он становится ученым, потому что больше не может быть художником.
— Прелестное искусство эта ваша война.
— Вот-вот! — с горестным вздохом вскричал Жиль. — И в самом деле, можно согласиться, что война стала настолько уродлива и безобразна, что человек вправе отвергнуть ее. Однако...
Он осекся. Дебри сделал ему знак продолжать. Он заметил, что на лице Жиля тонкая складка у рта превратилась в гримасу отвращения.
— Однако война, какие бы уродливые черты она ни принимала, остается необходимостью. Вы революционер. Революция, ко всему прочему, еще и война.
Гримаса исчезла у Жиля с лица, глаза засверкали. Дебри опять бросил на него иронический взгляд. Потом перед глазами пораженца промелькнуло некое воспоминание. Его рот злобно скривился.
— Меня постоянно преследовал страх, я просто подыхал от страха, начиная с июля четырнадцатого года.
Жиль посмотрел на своего друга. Ибо этот человек, который вел столь презренные речи, был его другом. И был этой дружбы достоин. Блестяще одаренный студент, в Сорбонне он буквально завораживал и преподавателей, и своих товарищей-студентов ненасытной жаждой подчинить их своему авторитету, и они исправно эту жажду утоляли, ибо люди всегда охотно отдают себя во власть всякому, кто хочет их заполучить. В данном случае принесение себя в дар обретало размах, поскольку Дебри щедро одаривал их взамен. Свои взгляды он формулировал очень быстро, зачастую даже слишком поспешно, и его мнения звучали язвительно и колко из-за того мощного напора, с каким он их защищал. Добавьте сюда ироничность, сарказм, умение мгновенно ощутить все то, что останется невысказанным, что отдает фальшью даже в самых товарищеских взаимоотношениях и что никогда не прощается. Жиль любил его за выдающиеся способности и в равной мере за эту иронию, которая казалась ему гарантией человечности. Он заранее готовил себя к тому, что в тот день, когда Дебри с головой окунется в политическую деятельность, он неизбежно его потеряет. Это время неуклонно приближалось... Жиль вернулся к первому пункту их спора.
— Вы сделаете из Европы, благодаря победам Германии, одну огромную Ирландию, где националистические чувства будут в результате гонений усиливаться, обостряться, все больше входить в привычку.
Он полагал, что если человек отказывается от участия в битве, он тем самым неизбежно вступает в другую битву. От закона борьбы невозможно уклониться, потому что это закон жизни. На войне ему открылась великая истина, и она вписала главную заповедь в светлую скрижаль его веры: человек существует лишь в борьбе, человек живет полнокровной жизнью лишь при условии, что он подвергает себя риску смерти. Любая мысль, любое чувство подлинны только тогда, когда они подвергнуты испытанию риском смерти.
И он снова сказал:
— Вы против войны, но вы за революцию. А ведь революция это война. К большому удивлению Жиля, на сей раз Дерби согласился:
— Да, но другая война. Гражданская.
— Гражданская война! Расскажите мне про нее. На обычной войне мы знаем, кто наши враги.
— О, в гражданской войне необходимо установить такие же различия между буржуями, как в вашей войне — между немцами.
— Различия между буржуями установить куда проще.
— Вы так считаете? Думаете, в тысяча семьсот девяносто третьем году или во время Комунны такие различия делались?
Жиль возмутился.
— Целью всякой войны является мир... посредством искоренения врага. Именно такой мир и наступает как результат и вашей революции, и моей войны.
Дебри раздраженно его прервал и тоже вернулся к началу разговора.
— Вы слишком боитесь почувствовать страх. Для нашего поколения первым жизненным опытом оказалась война. Вы боитесь, что ваш ответ на нее будет недостаточно отважным и благородным. И вот вы строите философию жизни на сопротивлении испугу.
Жиль промолчал. Ему был явно интересен этот критический разбор его собственной психологии, которого он сам сделать не смог. По природе своей созерцатель, Жиль даже в самый разгар боев нередко думал о том, как было бы сейчас хорошо покинуть передовую, чтобы в тишине обстоятельно взвесить и рассмотреть новые элементы сознания, которыми его обогатило участие в битве. Однако его враждебность позиции Дебри оставалась неколебимой.
У Дебри было плохое здоровье, что вызывало досаду Жиля. Дебри долго оставался в тылу, потом служил где-то санитаром. Теперь он был уволен из армии вчистую, и Жиль, разговаривая с ним, страдал от того, что он, Жиль, сейчас тоже не на фронте, что он не убит. Одна только смерть могла отделить его от этого племени взбунтовавшихся и фиглярствующих рабов. Он метнул на Дебри взгляд, который точно лезвие ножа бесповоротно обособлял его от этой породы. Дебри немного сутулился. На нем было цивильное платье, отмеченное той тщательно поддерживаемой небрежностью, в которой остатки сверхинтеллектуальной, но чопорной буржуазии (Дебри, например, щеголял до мобилизации в гетрах и с моноклем) еще способны идти наперекор новым модам и последним веяниям. В последнее время пацифизм сблизил Дебри с социалистами; под хорошо сшитым пиджаком на нем был черный вязаный жилет с двумя рядами пуговиц, какие носили тогда приказчики в прачечных или в
