Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
После австриячки, которая, когда ему было нужно, всегда оказывалась на месте, он поспешил к Мириам. Глядя на Мириам, Жиль вновь испытал удовольствие, но при этом встревожился, увидав, что страдание наложило на ее лицо более глубокую печать, чем он предполагал. Он с испугом смотрел на этот совсем еще свежий, никак не желавший изгладиться след, и его терзала уверенность, что след этот появится снова и даже по его, Жиля, вине, углубится. Конечно, он этому немного радовался как знаку своей непререкаемой власти, единственной, какую он познал в жизни, власти над женщинами — и которой он был обязан своему равнодушию. Но эта власть проявилась теперь очень легко, не требуя от него никаких усилий, и это было ему неприятно. Ему хотелось поскорее прервать уже и так достаточно затянувшееся испытание, не заходить в нем слишком далеко.
— Что происходит? - пробормотала она, не глядя на Жиля.
Подавленная, обессиленная, она сжалась в кресле. Он никогда ее не видел в таком беспомощном состоянии, но, как ни странно, оно прибавляло ей женственности.
Жиль чувствовал, как он ей лжет, и видел, какое действие эта ложь оказывает на ее лицо. Получалось, что она, пожалуй, ничего не узнает про историю с Мейбл. Он больше никогда не увидит эту вульгарную девицу и тем самым избавит Мириам от тяжкого оскорбления. Но разве не была для нее обидой вся та ложь, которую он на нее изливал? Что-то скрывать от нее, постоянно ей лгать было предательством, куда более тяжким, чем сама эта связь, от которой она, сама того не ведая, в конечном счете только выиграла.
Обо всем ей сказать. Он хотел бы ей сказать о проститутках. Она ничего не знала, ни о чем не догадывалась. Но разве не было у нее в Сорбонне достаточно приятелей мужского пола, чтобы иметь представление о том, как живут мужчины? Да, но у этих друзей-приятелей все чувства притуплены работой и нищетой. Возможно, она считает его целомудренным, потому что верит в его исключительность абсолютно во всем.
Опять оказаться вдвоем с Мириам было для него большим облегчением. Он дешево отделался! Ему удалось избежать ужасающей посредственности, той серой кошмарной посредственности, которую он узнал до войны и с которой тогда так покорно смирился. Он уже забыл, как была в ту пору прекрасна его жизнь, полная чудесной таинственности и усердной работы.
По контрасту с этой унылой серостью Мириам сияла особенно ярко. Он с наслаждением слушал, как она говорит. Все в ней было пронизано умом. Ее уму недоставало гибкости, но это был ясный ум. Свет, озарявший лицо Мириам, распространялся на все ее тело. Он снова отметил, какая у нее прелестная грудь.
Но вместо того, чтобы овладеть ею, он с удовольствием подумал о том, что когда он женится на Мириам, две эти нежные круглые груди составят фундамент их брака. Он не притронулся к ней. Мириам, которая чувствовала, что его возвращение было случайным, все же робко радовалась ему. Ее вновь охватило то сладостное оцепенение, которое она полагала достаточным, чтобы быть счастливой. Какая ужасная немота плоти сковывала их обоих! Страдала ли от этого Мириам? Он смотрел на нее с чуть большим любопытством и вниманием, чем раньше. Кто же она? Что она чувствует?
VIII
Лечение Жиля подходило к концу, пора было думать, как действовать дальше. Не возражать против отправки его в резерв того же полка и оттуда снова на фронт? Он еще неважно владел раненой рукой, чем, учитывая связи Мириам, ему нетрудно было воспользоваться, добившись если не освобождения вчистую, то во всяком случае перевода в нестроевую часть. К великому удивлению и к великой радости Мириам, он согласился на второй вариант.
Эта женитьба открывала перед ним такие перспективы, что жизнь делалась для него столь же притягательной, как и смерть, и даже, быть может, больше, чем смерть. С девятьсот четырнадцатого его без продыха мотало и било меж небом и землей, в незатихающем напряжении он постоянно болтался между жизнью и смертью. Теперь он попадал в сети жизни. Жизни какой? Общественной? Чьи плотные миражи заслоняют от человека последние горизонты природы и смерти? Нет, этот честолюбец был равнодушен к такого рода вещам, которых обычно домогается заурядное честолюбие. Этот корыстолюбец видел в деньгах только средство сделать все эти вещи совершенно ненужными.
Он знал, что в глазах Мириам деньги, которые она ему приносила, давали ему возможность спокойно работать по его собственному усмотрению. Но что представляет собой эта работа, она не знала. Знал ли он сам? Если бы он следовал своим естественным склонностям, он бы не хотел, чтобы его действия или плоды его трудов поверялись успехом в обществе; он ощущал в себе необоримое пристрастие к неподвижности, к созерцанию, немоте. Порою он останавливался, застывал посреди улицы, посреди комнаты, чтобы слушать. Слушать что? Слушать все. Он чувствовал себя отшельником, легким, скрытным, одиноким, который крадется невидимкой по лесу и вдруг замирает, чтобы поймать на лету все шорохи, тайны, свершения. Он хотел бы годами бродить по городам и лесам, быть всюду и нигде. Он был мечтатель с таинственной склонностью к вездесущности.
Можно ли было назвать это работой? Разумеется, нет, если пользоваться обычным языком заурядных людей. Им подавай нечто осязаемое и конкретное, да чтоб оно было понятно и ясно для всех органов чувств.
Прежде он безумно увлекался чтением, теперь он его отвергал, считая опасным наркотиком, который отбирает у жизни ее волшебную непосредственность. Во всяком случае, чтение явилось для него неплохой школой, подготовившей его к занятиям более самостоятельным и серьезным, к познанию жизни на собственном опыте. Время: от времени он возвращался в эти начальные классы; сидя где-нибудь в баре, порою вытаскивал из кармана книгу. Он не мог не понимать, что, преодолевая душевную смуту, пытается делать всего лишь первые шаги. Когда в госпитале он вдруг начал писать, он был сам удивлен. Ему очень хотелось рассматривать этот неожиданный порыв как некий итог, завершающий проделанную в мыслях работу. Но он лишь недоверчиво покачал головой. Когда некоторое время спустя он прочитал написанное, то не нашел в нем той одухотворенной сжатости, из которой творится поэзия, эта единственно подлинная литература. Потому он и нахмурился, когда Мириам сказала ему: "Вы будете писать". Нет, за отсутствием дарования, он предпочел бы молчать, довольствуясь созерцанием и раздумьем. Это была бы просветленная молитва, которая не просто улавливала празднословие таланта, она уверенно вторила
