Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

Краешком глаза Жиль взглянул на Мириам; у нее был победоносный вид. Евреи идут впереди, влившись в ряды демократии. Победа демократических сил их очень редко коробит и уж во всяком случае не мешает им пользоваться плодами этой победы.

"Впрочем, где началась узурпация власти? — подумал Жиль. — Да нигде Сам Гуго Капет[1] ... И все же забавно видеть, как с каждой новой эпохой плодятся новые узурпаторы".

Жиль вовремя вспомнил, что он сам был всегда за узурпаторов, каковы бы они ни были. Возможно, Кольбер[2] обладал большей духовностью, нежели мсье Море ль, но заслугой мсье Мореля, который в молодости рядился в тогу сторонника левых взглядов, был, несомненно, тот факт, что он все-таки не зря просиживал министерское кресло, в отличие от всех этих крупных буржуазных воротил, высокопарных, трусливых и ни на что не способных, чьих сынков Жиль хорошо узнал за годы своего ученья в колледже. Кто-то ведь должен отдавать приказанья толпе, которая только и ждет, чтобы ею повелевали.

Когда мадам Морель вошла, Жиль стал еще более снисходителен. Мы еще не научились смотреть на историю с точки зрения той роли, которую играет в ней Женщина. Женщина ставит все на свои места. Жиль сразу увидал историю Третьей республики в свете той роли, которую играла в ней мадам Морель. Мадам Морель была красива. Она была даже исполнена утонченности и добросердечия. Жиль окончательно отказался от своей иронии реакционера в отношении узурпаторов. Поистине Республика таила в себе сокровища любезности и доброжелательства.

Жилю показалось, что улыбка госпожи министерши, улыбка, без сомнения, добрая, была поэтому улыбкой разочарованной. Это предположение восхитило его. Оно позволяло ему видеть в мадам Морель родственную душу. Он был пленником плохо одетой Мириам, так же как эта красивая женщина была пленницей мсье Мореля, у которого, судя по фотографии, была плохо подстрижена борода. Предполагаемое признание мадам Морель обрадовало погруженного в ленивую беспечность Жиля, ибо если ложь — это единственный способ существования в некоторых сферах, то от своей лжи ты выгадываешь ровно столько, сколько теряешь.

"Обманывает ли он ее?" — подумал Жиль с опасливым, но совершенно бескорыстным любопытством.

Это любопытство, пожалуй, и возвратило его в жизнь. Как и в случае с пре­красной мадам Морель, всякий раз как ему доведется отныне встречать благородную и изысканную особу, он будет с одобрением относиться к ее участию в подозрительных играх общества — при условии, что она тоже плутует.

Впрочем, когда он подыскивал для это дамы, на самом-то деле скорее тоскующей, чем печальной, романтические оправдания ее лжи, ему и в голову не пришло самому ей солгать, и, глядя ей в глаза, он молчаливо признался, что не любит Мириам. Такое признание покоробило министершу. Жиль был этим насколько разочарован. "Понимает ли она, что ее долг по отношению к себе самой — хотя бы два-три раза в неделю отдаваться любовнику?" Он даже испугался, что жизнь может сурово покарать мадам Морель; он давно уже заметил, что люди почему-то противятся наслаждению и их приходится к нему принуждать.

Встреча между тем шла своим чередом, мило и благопристойно. Прекрасная дама привносила в беспрерывную дипломатию своих будней ласковость, слегка утомленную, но при этом достаточно проницательную. Она задала Жилю несколько вопросов и мгновенно увидела, что они бесполезны. "Он человек легкомысленный, — сказала она себе. — При таком импульсивном и простодушном характере он будет мучить бедняжку Мириам, а вскоре и вовсе бросит ее. Я с мсье Морелем обхожусь более милосердно."

Мадам Морель сделала все необходимое, чтобы помочь Мириам себя погубить. Через несколько дней Жиль был зачислен во вспомогательные войска, а затем прикомандирован к министерству иностранных дел в качестве добавочного письмоводителя на время войны.

Он написал своей благодетельнице письмо с пылкими изъявлениями благодарности, которое она вряд ли выделила в общем потоке посланий этого рода, поскольку успела уже к ним привыкнуть.

Жиль обосновался на Кэ д'Орсе, в маленьком кабинетике под самой крышей. Его приняли хорошо, с немалым любопытством и весьма доброжелательно, ибо все уже знали, что ему покровительствует Морель, а также, вероятно, сам Вертело, которому он действительно был представлен и которому явно понравился. Профессиональные дипломаты тотчас отнесли Жиля к числу тех протеже мсье Вертело, которые своим возвышением были обязаны только собственным до скандальности странным и причудливым качествам.

Непосредственный начальник Жиля звался мсье де Генгольф. Это был человек очень длинный и очень худой, с мертвенно бледным и изможденным лицом. Он был одет в поношенный элегантный костюм, говоривший, пожалуй, скорее, о скупости, нежели о бедности. Вскоре опасливая непристойность его улыбки и пугливый вопросительный взгляд сказали многое Жилю о характере этого персонажа и о мотивах его церемонной приветливости.

Работа, которую ему поручили, не представляла никакого интереса: речь шла о том, чтобы держать в образцовом порядке министерскую переписку с консулами в Южной Америке. Консулы занимались совершенными пустяка­ми; впрочем, именно это от них требовалось.

IX

Мсье Фальканбер знал, что Жиль часто бывает у него в доме, и это раздражало его. Он увидел в Жиле поначалу хлыща и охотника за приданым, а потом, после нескольких бесед с ним, человека, хотя не лишенного каких-то трудно поддающихся определению достоинств, но на редкость нелепого. Он вообще ничего не делает или делает вещи странные и бесполезные; он поворачивается спиной к успеху. С другой стороны, мсье Фальканбер был уверен, что Жиль не любит Мириам; он сам не любил свою дочь и не в со­стоянии был поверить, чтобы мужчина мог ее полюбить. Жившая в этом человеке участливость к сыновьям умерла вместе с ними. Когда речь идет о собственных чадах, родительский выбор бывает непонятным и произвольным. Мсье Фальканбер с самого рождения детей решил, что сыновья — это его плоть и кровь, а дочь — плоть и кровь жены. А ведь именно дочь унаследовала все его достоинства и недостатки и должна была стать наиболее близкой его сердцу. Но поскольку он полагал, что Мириам неизбежно вручит свою судьбу не одному, т£.к другому, равнодушному к ней карьеристу, он был готов дать согласие на этого Жиля Гамбье, как согласился бы на любого другого. Однажды вечером он сказал:

— Ты собираешься выйти за этого парня?

Мириам стиснула зубы.

— Да.

— Ты хорошо подумала?

— Да.

— Этот малый тебя не любит.

Он предупреждал свою дочь, скорее желая ее оскорбить, нежели предо­стеречь. Мириам встала.

— Это все, что ты можешь мне сказать?

Он внезапно запнулся, и если на губах у него еще продолжала блуждать презрительная ухмылка,