Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

тем редким голосам, которые имеют право что-то сказать. Он бы слушал людей, смотрел на них. Он видел себя свидетелем их бытия, свидетелем самым близким и одновременно самым далеким, свидетелем, который всегда неотлучно находится рядом и всегда неизменно отсутствует. Острым внимательным взором он вглядывался в мельчайшие проявления их жизни, давние и будущие, и тут же вдруг уносился на немыслимое расстояние вдаль, и видел их уже как сплошную безликую массу, как огромное существо, одинокое во вселенной, которое бредет сквозь время, растет, стареет, умирает, возрождается, чтобы опять повторился весь этот цикл, но уже на другом, не таком юношеском уровне. С тревогой — и в то же время наслаждаясь этой тревогой — он ощущал это шествие человечества как странствие, ведущее к смерти... если только оно не принесет себя в жертву, не отринет свою телесную оболочку и, признав, что до конца исчерпало себя, не растворится полностью в Боге.

Во время войны он в какие-то минуты ощущал жизнь не только как животное или растение, которое растет, а потом, с восхитительной гибкостью клонясь к долу, уменьшается и слабеет, но как трепетанье духа, готового уже отлететь, замершего, таинственного, неизъяснимого. Именно в эти минуты его особенно властно манила смерть, ибо она существовала более скрытно, чем жизнь. По ту сторону агонии ему слышался зов глубинной, внутренней жизни. У него бывали в окопах часы исступленного восторга; чтобы очнуться от него, нужны были конвульсии еще более страшные. Во время первых отпусков он не хотел ни Парижа, ни женщин. Уезжал к своему опекуну в Нормандию и тупо глядел на море или безостановочно мерил шагами деревенскую церковь, бросая время от времени взгляд на Пречистую Деву, Матерь Божию и на Бога, который предстал человеком, чтобы взять человека за руку и увести его в глубину преисподней. Он ощущал себя вовлеченным в божественный цикл творения и искупления. Это было то же самое блаженство, которое находило на него в окопах, но более сладкое и чудесное, едва уловимый вздох вечности в лоне бытия.

Но теперь он снова попал в сети чувственной жизни, в ловушку обольсти­тельного колыхания ее бедер. Опять увидел он Лувр, площадь Согласия, Елисейские поля, Версаль. Мимоходом отметил непостижимые сокровища вечного изящества, залегающие в недрах женской души, и великолепное зрелище политических игр, и тысячи тысяч всяких прочих вещей. Тысячи тысяч. Я проживу тысячи удивительных минут, я буду дышать ароматом этого букета цветов, который сейчас у меня в руке.

Мириам высоко ценила это редкое состояние духа молодого человека. Девушка скромная, любившая работу ради самой работы, она тем не менее понимала, что Жиль, юноша, казалось бы, рассеянный и праздный, несет в себе, даже когда сидит в барах, мюзик-холлах и других случайных местах, большую внутреннюю собранность, ставящую его в один ряд с сотрудниками научных лабораторий. Однако она была женщина и пыталась прикинуть, каковы же будут плоды этой подготовительной работы. Она рассчитывала, что Жиль будет писать книги, и заранее гордилась осуществлением его планов. Бдительный взгляд отца тоже заставлял ее думать о результатах.

— Это начинает раздражать. Папа все время спрашивает меня, чем вы собираетесь заниматься в жизни. Я ему отвечаю, что у вас еще есть время и что ему надо положиться на мое доверие к вам. Но ему трудно это понять. В вашем возрасте он уже кончал Политехническую школу.

Жиль тоже чувствовал, и даже больше, чем Мириам, нетерпение мсье Фальканбера, что тоже вызывало в нем массу сомнений на собственный счет. Может быть, он просто ленив? В конце концов, понимает же он, и достаточно тонко, творчество других, lie пора ли уже начать что-то писать самому, чтобы сдвинуть свои мечтания с места? В противном случае они так и будут вращаться вокруг себя, станут ничтожными и пустыми. А прозябать в ничтожестве он не хотел. Нельзя без конца ото всего воздерживаться. Нужно в чем-то себя проявить, во что-то ввязаться, нужно рискнуть. Жить — это и значит прежде всего рисковать. Она отважилась задать ему несколько вопросов.

— Чем вы занимались до войны?

— Да в общем-то ерундой. Хотел быть консулом или археологом где-нибудь в Азии.

Пока что нужно было наметить и получить в нестроевых частях должность, которая дала бы ему возможность оставаться в Париже и располагать досугом. Для этого следовало обратиться к Морелям.

Мириам часто говорила ему о Морелях. Они пользовались у нее большим авторитетом. Фальканберы имели прямое отношение к могуществу Морелей. Мсье Морель был тогда министром без портфеля в правительстве национальной обороны. Бывший социалист, он являлся твердой опорой Клемансо. Он был близким другом мсье Фальканбера; он и его жена относились к отцу и дочери с самой нежной заботливостью. Мсье Фальканбер был всегда для мсье Мореля добрым и неусыпным советчиком — и не только в финансовых вопросах.

— Я хочу вас представить Марсели Морель.

Мириам и Жиль вышли из автомобиля перед одним из министерств, разместившихся в старых особняках Лезого берега. Жиль отметил, что он выступает сейчас в роли паршивого штафирки, который отсиживается в тылу и обивает пороги начальства, домогаясь теплого местечка. Ему понадобилось призвать на помощь весь свой здравый смысл, чтобы подавить рвавшиеся наружу стыд и протест. Все равно ведь приходится от кого-нибудь зависеть. Уж лучше зависеть от этой чуткой и умной девушки, чем от какого-нибудь чванливого и унижающего твое достоинство покровителя. Никому не дано сделать карьеру в одиночку, полагаясь на одни только собственные силы; рано или поздно любой, даже самый расчетливый честолюбец попадает под власть человека, действующего ему во вред. Разрешая деликатной девичьей руке ввести его в это министерство, он избирал самую потайную, неприметную дверь, дабы избежать грязных соприкосновений с посредниками. На определенной ступени нашей перенасыщенной цивилизации есть немало людей, надеющихся сохранить в незапятнанной чистоте обманчивую иллюзию своей нравственной исключи­тельности. Но незапятнанная чистота существует только в волшебных сказках.

К тому же воспитание в старомодном духе, полученное им в общении с опекуном и преподавателями колледжа, позволяло ему войти в это министерское здание с иронией и презрением. Все персонажи, которых ему предстояло увидеть, начиная с привратника и кончая мадам Морель, были сплошь узур­паторы. Привратник был маленький узурпатор, слащавый и вкрадчивый, как все узурпаторы, и вконец обалдевший от священного характера исполняемой им должности, но при этом, однако, с проблесками природной жизнерадостности и с подозрительно красным носом. Жиль и Мириам шли через апартаменты старого режима, по хозяйски когда-то наложившего свой отпечаток на ковры, обои и кресла. Демократия прочно уселась в стильных, увешанных гобеленами гостиных.