Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Проходя мимо Жиля, мисс Хайленд частично отстранилась от своего партнера и, видимо, потеряв уже всякое терпение, бросила Жилю:
— Почему вы не приглашаете меня? Стыдитесь танцевать со своей медсестрой?
— Я не танцую, — пробормотал вконец растерявшийся Жиль. Она как будто не удивилась и сказала скорее огорченно:
— Позвоните мне.
Жиль был возмущен. Все это не укладывалось в то представление о собственной персоне, которое тайно и исподволь вызревало в его душе. Он мечтал, ни от кого не завися, всю жизнь проскользить невидимкой среди этих несметных толп мужчин и женщин А его смеют беспокоить! Внезапно он встал и вышел из зала. Приятель, который был нетерпелив, наверно ждал его на улице у дверей. Тут появилась мисс Хайленд и, устремившись к Жилю, крикнула ему прямо в лицо:
— Не хотите ли вы повести меня ужинать — меня и одну мою подругу? Мои родители сейчас в отъезде.
Жиль которому надо было ехать к Мириам, без малейшего колебания согласился.
— Подождите меня минутку, сейчас я вернусь. Я просто в восторге! Ее лицо лучилось искренней радостью, которая открывала перед Жилем совершенно новые перспективы. Девушка вернулась.
— Моя подружка струхнула, она боится позвонить своим родителям. Но у меня здесь товарищ, очень славный... Он у нас будет вместо дуэньи.
Жиль, который составил себе весьма высокое понятие о нравственности девушек из общества, милостиво согласился. Дуэнья оказалась гусаром; гусар сильно хромал и с безропотной покорностью судьбе воспринял появление Жиля.
Ужинать оправились в американское бистро на улице Дюфе.
Вся команда этого корабля была мертвецки пьяна, корабль испытывал сильнейшую килевую качку. Мейбл жадно вдыхала насыщенный наслаждениями воздух и погружала свой взор в глаза Жиля уверенно, самозабвенно, чем еще сильнее смущала его.
— Вы не знаете даже, как меня зовут. Зовите меня Мейбл, неблагодарный вы этакий. Пейте.
Замечания Мейбл были неотразимы. И Жиль дрогнул, сделавшись вдруг таким расторопным и ловким парнем, который отражался в глазах Мейбл и который, возможно, бывал частенько дружком не одних только уличных девиц.
Чтобы опьянеть, Мейбл вовсе не требовалось пить, но она пила, и надо сказать, пила изрядно. "Дуэнья", отзывавшаяся на довольно забавное имя Орас де Сен-Пренан, тоже пила, чтоб утешиться и забыть о взятой на себя роли. Ужин еще не закончился, а всех троих уже связывали самые нежные узы. Мейбл была невестою Жиля, который знать не знал никакой Мириам. Что до Ораса, он все время твердил:
— Жиль, ты мой товарищ по оружию. Я тебя люблю... Твоя боевая слава затмила мою. Вполне справедливо, что тебе достанется самая высокая награда. И я вручаю ее тебе...
— Как он великодушен! ― воскликнула Мейбл. ― Отдает то, чего у него нет!
— Мейбл, я тебя любил и люблю. И тот прискорбный факт, что ты никогда меня не любила, не в силах отнять у меня тех прав, которые дает мне моя любовь, великая любовь в средневековом духе.
О том, что Мейбл была невестою Жиля, не было сказано вслух, но всем троим это и так было ясно. Чем и объяснялся тот факт, что, решив отправиться для более-менее вольного продолжения выпивки в холостяцкую квартиру Ораса, Мейбл сразу же по прибытии заперлась с Жилем в ванной комнате и с большой живостью предложила ему свой рот.
Жиль принял сей дар хотя и немного смущенно, но с большим энтузиазмом. Это было для: него крещение, и первое причастие, и помолвка. Он вспомнил, как он мечтал когда-то о молодых девушках, и вынужден был признаться, что эта мечта, которая на фронте, казалось, угасла под придавившим его аскетизмом, не переставала жить в потаенных глубинах его существа. Не пробудилась ли она впервые тогда, когда он встретил Мириам? Но можно ли считать настоящей девушкой эту лабораторную послушницу?
Держа Мейбл в объятиях, Жиль поначалу совсем не пользовался своими руками. Он не знакомился с ее телом, не пытался завладеть ее грудью и бедрами; он лишь мечтал о ней — как будто издалека. Тело Мейбл было длинным и стройным стеблем; этот стебель, не имевший ни плотности, ни толщины, завершался лицом. В этом лице был живой и подвижный рот. Мягкая податливость рта в конечном счете восторжествовала, ибо она привела руки Жиля в движение. Мейбл застонала.
Когда они возвратились в комнату, где Орас, изнывая от скуки, романтично и величественно возлежал на своей так и не понадобившейся кровати, в голове у Жиля шевельнулся на мгновенье вопрос, чему так радуется Мейбл. Только ли их поцелуям? А может быть, и посрамлению Ораса? Но хмель не позволил ему вдаваться в такие подробности.
Они опять отправились по кабакам и кафе-шантанам.
Утром Жиль снова подумал о Мириам. Он не позвонил ей вчера. Она напрасно его прождала. Мейбл была первой приличной девушкой, которую он знал. Он явственно увидел пропасть, всегда отделявшую его от Мириам. Его даже зазнобило. Нет, довольно, с этим надо кончать.
Он почувствовал облегчение и думал теперь только о Мейбл. Его жизнь, которую он уже считал устоявшейся и прочной, вовсе таковой не была. В последнее время он непрерывно себя принуждал, но теперь с принуждением покончено, он создан не для того, чтобы принуждать себя. Теперь перед ним открывалось уже нечто совсем неожиданное — он увидел перед собою счастье.
Ему никогда не была желанной и никогда желанной не станет Мириам, эта тщедушная и нескладная девушка, какой бы очаровательной она ни была. А в трепещущем стане Мейбл, извивавшемся под его рукой, обнаружилась вдруг чудесная гибкая телесность.
На вечер у него было назначено возле входа в госпиталь свидание с Мейбл, назначено в тот самый час, когда он должен был встретиться с Мириам. Нужно позвонить Мирам, объяснить ей, почему он не явился вчера и не придет к ней сегодня. У него даже не было времени ее увидеть, чтобы с нею порвать. Порвать с ней? Скажи лучше честно: растоптать ее.
Он позвонил Мириам.
— Что случилось? — спросил встревоженный голос.
Ложь с отвратительной легкостью соскользнула у него с языка. Вместо того, чтобы сказать: "Меня задержали", он произнес четко и внятно:
— Мне захотелось побыть одному.
— Вы могли бы мне позвонить, — отважился предположить голос смиренно и робко.
"Она, верно, очень сильно страдала, если решилась на это бледное подобие упрека", — подумал он. Она страдала, она
