Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

что вся наша нация лишена честолюбия. Я не могу быть честолюбив один. Ты бы хотел, чтобы я оказался на твоем месте, ты, который всегда уходишь в сторону. Это трусливо, подло и не производит никакого впечатления. Да, Жиль Гамбье, ты такой же трус, как и я. Все, что ты сказал мне, ты бы мог с таким же успехом сказать самому себе. А потому оставь меня в покое. В этой стране ничего нельзя переменить, потому что мы ни на что не годимся. Тебе это известно не хуже, чем мне.

Жиль отстранился от него с выражением ужаса и отвращения, задрожал и рухнул в кресло. Потом он пробормотал:

— Я даже не плачу. Да, все, что ты говоришь, справедливо. Я закатил тебе дамскую истерику. Возьми меня, сделай мне больно. Два извращенца. Мы хуже педерастов.

Клеранс с облегчением вздохнул и добавил:

— Здесь все как в Англии. В обществе и в политике роли распределены между действующими лицами раз и навсегда. Там — консерваторы, здесь радикалы. Крупные газеты ни на йоту не могут отступить от установленных правил. Взрыв невозможен. И мы этим очень довольны. И мы идем, никуда не сворачивая, по нашей буржуазной тропинке. И так живут рабочие, буржуа и крестьяне, богатые и бедные, умные и идиоты.

Они расстались, даже не взглянув друг на друга. Полина умирала. Вечером 7 числа она вдруг перестала видеть и слышать. Живыми в ней остались только терзаемые болью внутренности. Она больше не кричала. Нити, связывающие душу и тело, были порваны. Жиль, изнемогающий от усталости, был потрясен этой чудовищной переменой. Пока его не было дома, она ушла; она покинула его так же дико и неожиданно, как он, не­сколько месяцев назад, покинул ее. И вот что оставалось теперь от былого сокровенного очарования.

Она была мертва, она уже была мертва. Нечеловеческий хрип, вырьшавшийся из ее груди, говорил о торжестве сил разрушения, разложения, о согласии души покинуть свою земную оболочку и устремиться к иным просторам.

Любовь без воли — ничто. Пролеты мостов, которые он наводил между собой и женщинами, между собой и жизнью, не имели опор. У него никогда не было жены, у него не было родины. Он не делал ничего, чтобы не дать родине погибнуть. В его душе никогда по-настоящему не было места ни для божественной благодати, ни для умирающей родины. Он не умел вернуться к истокам, чтобы потом, не сворачивая, идти по избранному пути. О Европе он думал больше, чем о Франции; но больше думая о целом, чем о части, он не нашел системы, которая могла бы вдохнуть новую жизнь в разваливающуюся на куски старую цивилизацию. Не веря в коммунизм, как он мог поверить в фашизм?

Он не знал, что это такое. Может быть современность была ему чужда, а стало быть, и созидательная деятельность тоже? Может быть, он был из тех анахоретов, чей глас вопиет в пустыне, чье бытие является соединительной нитью между человеческой природой и божеством? Возможно, он мог быть са­мим собой лишь там, где его жизнь была подобна короткой огненной проповеди или безответному крику на поле битвы в пустыне. Возможно, его подстерегал и подчинял своей власти дух одиночества, ангел или демон, уносящий его от кон­тактов с толпой за моря и леса, ко всепожирающему закату? Бог или Дьявол звал его к этим высотам? Что было ему суждено, небытие или высшее совершенство?

8 февраля он провел весь день около Полины. Он забыл о Берте, которая была в Монте-Карло, но он уже ничем не мог искупить свою вину перед Полиной. И Франция, ей тоже нужно было помогать задолго до 6 февраля. Франция умирала одновременно с Полиной.

Полина тихо скончалась в ночь с 8 на 9 февраля. Жиль вдруг завыл от невыносимой, запоздалой, никому не нужной любви. На следующий день, сидя за закрытыми ставнями около стремительно разлагающегося тела своей возлюбленной, он слушал тишину Парижа, изредка нарушаемую криками и выстрелами. Там, в районе Восточного вокзала, французский пролетариат выплескивал остатки своего революционно пыла, после того, как буржуазия выплюнула свой на площади Согласия. Жизнь, казалось, уходила из него вместе с этими рыданиями. "Я родился в одиночестве, я — сирота, бастард, лишенный семьи, и я вернусь в одиночество".

Коммунистический мятеж, обманутый и преданный, так же как и националистический, провалился, потому что сердце Франции, обезглавленной, не имеющей правительства, тонуло и задыхалось под толстым слоем жира. Повсюду в провинции комитеты, ложи, торговые кафе вновь обретали, казалось, утраченную республику Ставиского и умилялись собой.

На похоронах Полины Жиль заметил, что некоторые из его друзей смотрели на него с таким любопытством, словно они никогда раньше его не видели.

Кто-то обратился к очень старому священнику, который когда-то был учителем Жиля в коллеже, и тот ответил: "Сударь, я не берусь ответить на ваш вопрос, так как возможно, что очень многого в Жиле Гамбье я не понял, но у него остался тот же взгляд человека наших западных провинций, погубленного вашим ужасным Парижем".

— Ну, нет, господин аббат, — воскликнул католический писатель, — это один из самых развращенных людей в Париже.

— Одно не мешает другому, — ответил священник.

Следующий день после похорон было 12 февраля. Жиль знал, что произойдет, и хотел это видеть собственными глазами. 12-го он хотел видеть левых революционеров, обманутых 9-го, так же как 7-го он хотел видеть правых революционеров, обманутых 6-го.

Старик Думерг был там, чтобы помочь главарям правых окончательно заманить их отряды; и вот тут-то начинает формироваться Народный фронт из 10 000 убежденных коммунистов, которые были во Франции и которые легко попадутся в ловушки, расставленные социалистами и радикалами. Они откажутся от своих благородных революционных идей и мало-помалу станут собственной тенью, жалкими солдатами, выведенными из строя шутовской стратегией. Мало-помалу они все глубже и глубже будут втянуты в этот шутов­ской конформизм паралитиков, в этот маразматический автоматизм и в конце концов в эту страшную войну как единственное избавление от мучительной невозможности созидать.

Жиль мысленно видел дряхлого Кашена, ведущего под руки Блюма и Даладье. Этих троих мошенников. Он помнил громы и молнии Пеги, изобли­чающего предательство Жореса, который уже в пору дела Дрейфуса способствовал проискам франкмасонов и евреев против пролетариата. Только теперь это было дело Ставиского.

Добавляла ли что-нибудь смерть Полины к этому чувству? Он сожалел, что 6-го февраля на какое-то время изменил своему пророческому неверию. После этого обреченного на провал взрыва Франции не оставалось ничего другого, как медленно приближаться к покою