Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
— Ты теряешь голову, — проскрипел Клеранс, слегка повернувшись, чтобы погасить окурок в пепельнице.
Жиль смотрел на его пожелтевшие пальцы. Он ненавидел эту неврастеническую потребность в курении, от которой страдал сам и которая становилась как бы символом этого дряхлого бессилия.
— Да, теряю, и горжусь этим. Я теряю голову, я готов нести ее на баррикады. Я мучился в течение двадцать! лет, оттого что не знал, что мне делать со свой головой.
Клеранс слегка привстал, как человек, терпению которого приходит конец.
— Так что же ты предлагаешь?
— Немедленно объяви набор в боевые секции. Не надо ни манифестов, ни новой партии. Только боевые секции, которые так и будут называться — боевые секции.
Из углов комнаты послышалось хихиканье, как будто собравшиеся на поминки, устав от неподвижности, внезапно зашевелились и заскрипели стульями.
— И что дальше? - спросил Клеранс, умиротворенно откинувшись на спинку кресла, как человек, чувствующий себя надежно защищенным от подобных безумств.
— Как только будет сформирована первая секция, делай что угодно.
— Вот именно, что угодно.
— Можешь атаковать или отстаивать Даладье, но только посредством конкретных действий. Можно захватить поочередно сначала правую, затем левую газету. Можно отдубасить на дому того или иного деятеля. Откажись от привычных партийных методов: манифестов, митингов, статей и речей. Ты станешь могучей объединяющей силой. Преграды между правыми и левыми будут навсегда разрушены, и жизненные потоки хлынут во всех направлениях. Паводок вот-вот достигнет высшей отметки. В наших силах дать потоку нужное направление, но делать это нужно немедленно, любой ценой.
Присутствующие стали высказывать признаки волнения, подобно зрителям в кинозале, которые начинают воинственно ерзать в кресле, когда гангстер нажимает на гашетку автомата.
Клеранс нетерпеливо встал.
— Мне пора идти в Палату. Жиль расхохотался.
— Что меня больше всего огорчает, так это то, что в течение стольких лет ты служил мне оправданием моей жизни.
Клеранс раскладывал свои бумаги на столе. Не поднимая головы, он деланно засмеялся:
— А теперь?
- А теперь я пойду с кем угодно, только бы он сбросил этот режим к чертовой матери, с кем угодно и на каких угодно условиях.
Среди участников поминок произошло некоторое движение, и из-под чьих-то очков вдруг раздался голос:
— Вы фашист, господин Гамбье.
Жиль взглянул на еврейчика, просвистевшего это слово.
— И еще какой! - крикнул он.
7 февраля Жиль побывал в самых разных местах и у самых разных людей. У него было мучительное предчувствие, что упоительное единение, собравшее людей на площади Согласия, распадается.
Он являлся к знакомым и незнакомым людям, которые от его слов съеживались точно так же, как и Клеранс. Почтенные, занимающие видное положение старцы, как пристыженные ребятишки, съезжали со стульев и на четвереньках уползали под стол, задыхаясь от удивления, ужаса и возмущения. Люди помоложе кидались под стол за старцами, чтобы заверить последних в полном отсутствии у них честолюбия и дерзости. Представьте себе, что на следующий день после 14 июля 1789 года все юноши Франции, способные однажды стать Сен-Жюстами или Марсо, бросились бы на колени перед Людовиком XVI, умоляя его научить их слесарному делу.
Жиль с отвращением узнал, что те, кто считались предводителями мятежников, сделали все возможное, чтобы удержать на месте свои отряды, а затем бросились к префекту полиции, дабы убедить его в своих сожалениях и раскаянии по поводу случившегося.
Удрученный, он бросился в партийные штабы. Там он встретил сотни молодых людей, полных гордости и надежды, искренне убежденных, что они одержали победу. Жиль не стал их разубеждать.
Он снова побежал в рабочие кварталы. Что собираются делать коммунисты? Он тщетно умолял руководителей правых партий вступить с ними в контакт. Сбреешь диктатуру франкмасонов можно было лишь объединенным усилием молодых буржуа и молодых рабочих. Он позвонил ставшему партийным функционером Галану, с которым уже много лет был в смертельной ссоре. Высокомерный голос ответил ему, что только пролетариат может совершить революцию и что он совершит ее в свое время.
Шагая по улицам, Жиль мысленно говорил себе:"Вот, все эти разрозненные силы готовы к чудодейственному объединению.. Не хватает одного жизненного порыва, который бросил бы их навстречу друг другу."
Жиль вернулся к Клерансу. Там была его жена, друзья его жены, какая-то бесцветная светская публика. Жиль потребовал от него беседы наедине.
— Неужели ты не понимаешь, - крикнул он ему в лицо, схватив за плечи, что очень удивило Клеранса, так как Жиль, нередко резкий и несдержанный в словах, никогда не позволял себе грубых жестов, - неужели ты не понимаешь, что для нашего поколения — это единственный шанс. Для нас, если и не одержимых идеей войны, то все же стремящихся к яркой, активной жизни, так ничего и не произошло. Потому что мы, горстка молодых людей, тотчас же затерялись среди вялых и перезрелых душ. Не успели мы оглянуться, как они навязали нам свой старый режим.
Чувствуя наше неминуемое поражение, мы бросились в попойки, всяческие чудачества и экстравагантности.
Но подлость в конце концов достигла пределов возможного. Дело Ставиского открыло людям чудовищную мерзость режима. Удар был так силен, что все пришли в движение: и крайне левые и крайне правые. Режим закачался, разоблачая самого себя.
Так вот, наступила минута, которая пройдет и не вернется. Вчера еще все было возможно, завтра уже все будет невозможно, но есть сегодня...
Он замолчал. Все это время он тряс Клеранса за плечи своими тонкими, но цепкими руками. Тот вяло сопротивлялся. Ничто не могло выбить его из привычной колеи. Жиль догадывался, какие слова вертятся у Клеранса на языке: "У меня есть опыт, я знаю жизнь." Магия стабильности.
— Ты уже говорил нам все это вчера. Ты из тех интеллигентов, у которых хватает политического азарта на сутки. Завтра...
— Хорошо, я не буду говорить ни о других, ни о себе. Я буду говорить о тебе. Я не знаю более честолюбивого человека, чем ты. Ведь тебе же не просто хочется стать министром, как другому хочется стать почтальоном или смотрителем музея. Так вот, клянусь тебе, что это единственный день, когда ты действительно можешь реализовать свое честолюбие. Есть оно у тебя, черт побери, или нет?
Клеранс в конце концов вышел из себя.
— А у тебя? А у вас? У кого из вас оно есть? Ни у кого. Ни у кого во Франции, потому
