Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

изгнанные из него силы: неизбежность, решимость, необратимость. А потому считалось, что он верит в то, что для него, с его пессимизмом, было совершенно невозможным, и вокруг него образовывалась пустота: не дай Бог иметь дело с фанатиком. Интриганы считали его бесполезным человеком, а трусы — опасным. Его речи вызывали озлобленную досаду, а его прогнозы мгновенно забывались.

— Ну так как же, Гамбье, что, по вашему мнению, должно произойти, -иронически спросил его редактор парламентской хроники.

Это был старый реакционер, из породы битых и вечно жалующихся педерастов.

— Все зависит от того, что делают сейчас коммунисты, - ответил Жиль. Тот нахмурился. - Если бы националисты могли хоть на какое-то время

склонить коммунистов к совместному выступлению против радикалов, во Франции могло бы что-нибудь произойти.

— Вы не можете этого хотеть, — пискнул старый педераст, позеленев. Он дрожал в своем большом, сверкающем кабинете.

— Еще как хочу. Все что угодно, только бы эта халупа на берегу Сены развалилась к чертовой матери.

Тот, возмущенный, презрительно склонился к зазвонившему телефону.

Жиль вновь очутился на улице. Перед ним снова была пьянящая пустота площади Согласия. Эта пустая каменная сцена под открытом небом, казалось, обрела свою первоначальную суть. Полиция и забившиеся в углы люди от­казывались выходить на сцену. Так кончается История. Итальянцы ведь уже в течение трех веков бродят среди ненужных декораций.

На улице Руаяль он, вопреки ожиданиям, увидел довольно многочисленную толпу, где мужчин было гораздо больше, чем женщин. Они приходили, уходили, снова возвращались. Жиль наблюдал за этими перемещениями и все-таки безнадежно качал головой. "Поздно. Уже ничего не произойдет. Ничего не произошло." И вдруг, когда он возвращался к площади Согласия, послы­шался гул, словно чье-то горячее дыхание опалило ему лицо. К площади, которую он, находясь в редакции, считал пустой, потоками стекалась толпа. Толпа захватила такси, на крыше которого лежал мужчина, поддерживаемый цеплявшимися за машину людьми. Жиль увидел яростные, окровавленные лица людей, неудержимо рвущихся вперед, словно табун жеребцов, сломавших ограду и с безумным ржанием несущихся вперед, не разбирая дороги.

— Стреляют, — яростно кричали они. Обращенные к нему взоры горели страстным призывом, чьи-то руки грубо хватали его: "Пошли вместе с нами!" К нему вернулась его молодость, и он шел за ней следом. Стало быть, он ошибся? Да, ошибся. Так в 1914 году он не поверил в войну. Увязнув в вялом бессилии, он не чувствовал глухих ударов судьбы. Франция ощутила тяжесть всей Европы и пришедшего в движение мира.

Он преобразился в одно мгновение. Оглядевшись, он понял, что рядом с ним вновь стоит божественная чета, Страх и Мужество, ведущие войска навстречу друг другу. Послышался свист ее раскаленных бичей. Как однажды в Шампани, когда враг прорвал передовые линии; как в то утро в Вердене, куда он прибыл с 20-м корпусом, когда гибель дивизий прикрытия решила исход сражения.

Он побежал к обелиску и дальше. Он был один. Растерянно стоявшая на асфальте женщина окликнула его, словно была его любовницей, сделала несколько шагов ему навстречу, потом отступила, пропуская его. Впереди он увидел мост и неподвижную, невозмутимую тройную линию гвардейцев.

Справа, у входа на Елисейские поля, горел опрокинутый автобус. Вокруг этого неожиданного аутодафе суетились люди, греясь около огня. Дальше, в районе Рон-Пуэн виднелась большая толпа, ощетинившаяся слегка колышу­щимися знаменами: Ветераны Войны.

Жиля увлекал за собой людской водоворот, то стремительный, то безучастный, то несущийся мощной рекой, то разбегающийся маленькими ручейками. На каменной сценической площадке под открытым небом, словно отделенные друг от друга полукружия хора в греческой трагедии, народ и полиция тщетно пытались бросить свою бессильную ярость навстречу друг другу. Жиль устремлялся туда, где среди пылающих в ночи костров ему мерещилась яростная схватка. Но, добежав, он обнаруживал лишь покинутый уже квадрат асфальта, пустоту которого не могло заполнить распростертое посредине безжизненное тело.

XII

— Но вы же не понимаете, что происходит. Этот народ не умер, как в глубине души считал каждый из нас, этот народ стряхнул свое оцепенение. Этот народ, покинувший свои селения и церкви, чтобы занять место на заводах, в конторах и кинотеатрах, еще не утратил природную гордость и силу. Глядя на бесстыдное, вопиющее воровство и лихоимство, он в конце концов откликнулся на мощный призыв Эриний и вышел на улицы. Теперь ваш черед, политические деятели, оставить коридоры власти, выйти на площадь и пойти впереди народных толп. Пусть вожди будут так же едины, как и народные толпы. А они едины. Клеранс, я видел, как на этой площади коммунисты идут рядом с националистами. Я смотрел на них и наблюдал с волнением и завистью. Ты понимаешь это, Клеранс! Иди к молодым коммунистам, покажи им общего врага всей молодежи, этот старый тлетворный радикализм.

Клеранс с недоумением, смущением и горечью смотрел на Жиля, еще не пришедшего в себя от того, что он видел в ночь на 6 февраля.

— Впервые за двадцать лет я снова живу, - воскликнул Жиль, входя в кабинет, порог которого он не думал когда-либо переступить.

— Ну, положим, славные времена баррикад прошли, - сухо проговорил Клеранс, сидя в глубоком кресле перед письменным столом с аккуратно разложенными бумагами и посасывая свою двадцатую сигарету.

Его кабинет был все тот же, строгий и удобный, и тем не менее казавшийся почти необитаемым. Книги на полках были по-прежнему не разрезаны, и в сигаретном дыму как будто витала все та же неопределенность мысли. В этот день, как и обычно, в кабинете находилось несколько его молодых последователей. Они сменяли друг друга каждые полгода. Они приходили, соблазненные неясными ожиданиями, и уходили, убежденные в собственной слабости и в слабости своего учителя, смирившиеся со своей жалкой участью.

Со вчерашнего дня ничего не переменилось в этой холодной комнате, где, как и в нелепой мастерской Каэля, в бессмысленном ожидании прошла молодость Жиля. Он крикнул Клерансу:

— Если человек соберется с силами и бросит на весы свою судьбу, он сможет сделать все, что захочет. Он объединит " Аксьон франсез" и коммунистов, молодых патриотов и членов "Огненного креста", а также многих других. Ты не хочешь попробовать?

Жиль смотрел в глаза Клерансу. Холодные глаза. Светившийся в них некогда огонь давно угас. Губы слабо кривились в полупризнании бессилия. На лицах окружавших его молодых людей застыло старческое выражение недоверия и мелочной осторожности. Едва заметные морщины страха исказили их лица, шеи вздрагивали.

Жиль с яростью обернулся к Клерансу.

— Не это ты обещал нам. Я уже пятнадцать лет считаю тебя своим другом. У тебя было честолюбие, гордость, презрение. Ты хотел перевернуть