Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
— Сделай мне укол, — сказала она, когда боль чуть-чуть отпустила. Он сделал ей укол, думая о парижских наркоманах, которые уверяли, что не могут выносить жизнь. Утихнет ли боль через четверть часа? Жиль сомневался в этом, так же как и она.
Он все еще сидел у ее постели, снедаемый мукой. Она иногда смотрела на него, но видела ли она его? Нужно ли было убить ее? И сможет ли он убить ее? Он, такой жестокий, окажется ли он жестоким еще раз? Время от времени она бросала на него взгляд. Ему казалось, что она следит за ним.
На следующий день, устав писать о конфликте между германцами и славянами, он вошел в комнату Полины. Врач уже давно сидел около нее. Полина стонала и хрипела. В эту ночь Жиль не убил ее. Когда он вошел, Полина отвернулась к стене. Врач собрался уходить, Жил пошел проводить его. Это был его старый товарищ. Он всегда смотрел на Жиля с несносным любопытством. На этот раз в его любопытстве сквозила насмешка. Это напоминало Жилю о той навязчивой и мучительной мысли, которую заронила ему в душу Полина прошлой ночью.
— Представь себе, - сказал он, - она просила меня убить ее. Она уже не помнит себя от боли.
Толстый добряк со смущенным видом искоса посмотрел на него.
— Да, да, я знаю... я...
— Как знаешь?
— Да, я хотел поговорить с тобой об этом. Сказав тебе это, она, вероятно, испугалась, потому что она только что мне говорила, что боится тебя, боится, что ты хочешь от нее избавиться.
В напряженном взгляде его старого товарища угадывалась усмешка. Жиль был потрясен. "Жажда жизни не покидает человека до последней минуты. Полина все еще боится избавления через смерть". Он вернулся в спальню и сжал Полину в объятьях, как он давно этого уже не делал. Она в мучительном порыве прижалась к нему.
Некоторое время спустя он вышел на улицу. Пошел вдоль Сены к площади Согласия, как он делал это почти каждый день.
Уже несколько дней в Париже чувствовалось какое-то волнение. Толпа, движимая неясным порывом, стекалась к тому месту, где митинговала другая толпа, — месту, которое, по злобной иронии истории над уходящими династиями, называется Бурбонский дворец. Чувствовалось , что назревал мятеж из-за этих незаконных, еще более бесстыдных и вызывающих поборов, требуемых бандой старых радикалов, которые придержат власть во Франции и которые будут оставаться у ее изголовья в час агонии.
Жиль шел вдоль величественной набережной, смотрел на благородные деревья, охраняющие Сену. Он остановился, чтобы еще раз полюбоваться на Лувр и плавный изгиб реки. Пока на фоне неба будет вырисовываться силуэт Лувра, красота не покинет этот прекраснейший в мире город, который останется прекрасным, несмотря на грязнейшую пачкотню современности.
Жиль шел по направлению к площади Согласия и постепенно погружался в пустоту, образующуюся в центре больших городов. Обычная толпа прохожих исчезла, словно унесенная внезапно проснувшимся в ней инстинктом, удивительным в этих живых автоматах, в течение пятидесяти лет бодро шагавших по асфальтовым полям Парижа. Только кое-где мелькали какие-то подозрительные тревожные силуэты. На углу улицы, выходящей на площадь возле статуи, воплощающей забытые чувства иной эпохи, плотной массой стоят полицейские, прислушиваются и приглядываются. Так одинокий охотник на кабана, прячась за деревом, спрашивает себя, с какой стороны выйдет на него этот огромный зверь. Ведь этот огромный зверь, эта огромная масса мужчин и женщин, где бы она ни была, повсюду и нигде, вбирает в себя смутные желания, тайные и безумные порывы, жажду разрушения, тысячи бессильно сжатых кулаков, тонны плоти. Жиль, уже больше двадцати лет ходивший по этой набережной, усмехаясь, спрашивал себя: жители этого сонного города, чем могут они потрясти стены старого дворца, на фризе которого следы былого величия еще различимы для таких мятущихся пророков, как он.
Подобную толпу он видел много раз, на всевозможных сборищах, как правых, так и: левых, орущую то "Интернационал", то "Марсельезу". Сегодня эта вылившаяся из метро толпа будет потом вновь проглочена метро, этим вонючим, бездонным чудовищем.
Эта пустота, эта тишина на набережных и в саду Тюильри напоминали ему другие события, свидетелем которых ему довелось быть: революцию в Южной Америке, Берлин в конце 32-начале 33 года, Испанию. Какое-то предчувствие приводило его в эти места и делало случайным, но прозорливым свидетелем событий, чреватых грядущими потрясениями. Сегодня же здесь не произойдет ничего. В этой части Европы возможны лишь вялые отклики на происходящее в иных местах. Разрушительное движение в Европе, коммунистическое, а затем фашистское, умрет здесь.
И тем не менее он с любопытством прислушивался к биению состарившегося сердца. Он дошел до музея Оранжери. Мост Согласия был перегорожен рядами национальных гвардейцев и полицейскими грузовиками. Они противостояли чему-то несуществующему. Сколько раз видел он эти отряды полиции, которым было не с кем или почти не с кем сражаться. Около балюстрад Тюильри виднелось скопление конной полиции. Люди и животные завороженно смотрели на пустынное пространство. В глубине обычный людской поток, движущийся по улице Руаяль, был перекрыт узким полицейским заграждением.
Он подумал: "Здесь не произойдет ничего. Если что-нибудь и произойдет, то, как обычно, на левом берегу." По мосту Сольферино он перешел на левый берег. По маленьким, перегороженным полицейскими улочкам он обошел здание Национальной ассамблеи. Повсюду пустые пространства и темные скопления полиции. Однако со стороны бульвара Распай доносился отдаленный гул. Через Эспланаду он вернулся к Сене. В стороне, под деревьями, в молчаливом ожидании стояла большая группа людей. Недавние манифестанты. Его удивила их серьезность. В их глазах сверкал настоящий гнев. Жиля охватило какое-то смутное волнение. Понемногу стало казаться, что эти темные пятна полиции вокруг старинного парламента XVII века вот-вот будут поглощены этим пространством и этой тишиной. Именно таким и представлял он себе правящий режим, загнанный в угол, неподвижный и безвольный, занятый ничтожными расчетами. По мосту Александра III он вернулся на Елисейские поля. Вокруг Большого дворца еще одно огромное скопление манифестантов. Они стояли неподвижно, устремив горящие глаза на знамена. Все это казалось какой-то фантасмагорией.
Жиль пошел в расположенную около Елисейского дворца редакцию газеты, где у него были друзья. Они были встревожены и, покачивая головами, делали противоречивые прогнозы. Никто толком ничего не знал. Каждый, от главного редактора до последнего репортера, располагал собственной, весьма любопытной, но весьма отрывочной информацией. А кроме того каждый боялся себя скомпрометировать.
Оказываясь среди таких нерешительных предсказателей, Жиль всегда выходил из себя и бросал какую-нибудь пророческую фразу, чтобы вернуть в этот мир словно
