Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

По жестокой иронии судьбы, болезнь, сокрушившая женственность Полины, придала ее лицу новую красоту. Ее темные, спутанные над влажным лбом волосы обрели какой-то сверхъестественный блеск. В глазах сверкало нечто более загадочное и манящее, чем огонь сладострастия. Губы казались таинственным плодом, влекущим к себе скорбные тени Аида. Жиль на мгновенье останавливался у ее изголовья, словно завороженный чем-то непостижимым и ужасным. Он смотрел, как постепенно обращается в прах то, что он любил, и не испытывал ничего, кроме ледяного равнодушия. Лишь изредка сострадание вынуждало его к жалкому притворству. Чаще всего он старался не поддаваться ему, но иногда не выдерживал и заключал ее в свои объятия.

После этого он шел к Берте. Он с пьянящей ясностью понимал, что уходя от одних развалин, приходит к другим. Он входил в безупречное жилище, которое она устроила, чтобы встречаться с ним, и где все казалось удивительно безжизненным. Покинув сожженное молнией древо жизни, он входил под сень сонного дерева, обволакивающего его своими ароматами. Мебель, картины, безделушки, — все отличалось отменным вкусом. "Какая идеальная подруга", — иронически думал он. Действительно, идеальная. Отдаваясь ему душой и телом, Берта его любила, здесь не могло быть и тени сомнений. И с каждым днем все больше. Он объяснил ей, да и она сама это понимала, что они теряют, а точнее потеряют, из-за ее любви к деньгам, так как было ясно, что Полина умрет, что они по-прежнему будут порознь.

А потом наступал момент, когда Берта смотрела на часы и начинала подталкивать его к двери. Однажды, а он никогда не упускал возможности возмутиться ситуацией, с которой она так спокойно мирилась, - он воскликнул:

— И не говори мне ради Бога, что я не должен заставлять ждать свою жену.

— О!

Ее испугал этот голос, в котором звучало столько сарказма, но она не осмелилась ему ответить. Его отношение к ней было всегда таким ровным и спокойным: разве можно было предположить, что он страдает. Он страдал от неотвратимости своей судьбы, той фатальности, которую он создал в годы распутства и безумия. Еще в большей степени, чем Дора, Берта заставляла его платить за преступление, совершенное им по отношению к Мириам. "Я виновен в страшном грехе жадности. За этот грех Полина осталась бесплодной, а ее бесплодие убило не только ее ребенка, но и убивает ее самое".

Берта испытывала терпкое, яростное наслаждение от близости с ним. Она иногда плакала, когда он уходил. Это был не протест, а обида за прерванный каприз.

Порой он надолго уезжал, отправляясь изучать центральную и восточную Европу, с давних пор привлекшую его внимание. Из своих путевых заметок, жестоких пророческих предвидений заинтересованного очевидца, он извлекал материал для многочисленных статей, публиковавшихся в независимой прессе. Только слышал ли его кто-нибудь? Он совершенно не скрывал своих мыслей, лишь немного смягчал их. Это не вводило в заблуждение ни его друзей, ни врагов. Но читатели отнюдь не спешили делать те страшные выводы, к которым он так недвусмысленно подводил их. Он видел, что Европа, в недрах которой вызревали страшные потрясения, готова свернуть с проторенных западной цивилизацией путей и начать строительство чего-то могучего и небывалого. Но непонятливый Запад пребывал в сонном и презрительном равнодушии. Материалы, публиковавшиеся на прочих страницах еженедельников, где появлялись его статьи, сливаясь в мощный хор, делали все возможное, чтобы его трагический призыв не был услышан. Он никогда раньше не думал, что статьи в парижских газетах - это глас вопиющего в пустыне. Позиция рассеянного и ворчливого юмориста предохраняла его от дьявольски искусной болтовни, которая, словно паутиной, опутывала любое смелое слово во Франции. Французская пресса -это не что иное, как талантливо устроенное похоронное бюро.

Вернувшись в феврале из Польши, он решил больше не оставлять Полину, которой сделали еще одну операцию. Ей чудовищно располосовали живот, чтобы ограничить радиус действия смерти. Но опухоль снова выросла. Получив умоляющую телеграмму Полины, он сократил свое путешествие. Она так страдала, что уже больше не думала об анонимном письме, которым кто-то счел нужным поставить ее в известность о связи Жиля с Бертой Сан-тон. Жиль обнаружил это письмо на ночном столике. Он почувствовал укол в печень, и его захлестнул поток желчи. Но разве не по его вине появилось это дьявольское послание?

Он провел с ней весь вечер.

— Ты знаешь, морфий мне больше не помогает, — хрипло сказала она. Она сидела в постели. Ее поразительно живые волосы удивляли, как

волосы мумий. Сквозь вырез рубашки, сохранившейся с тех пор, когда она была девицей легкого поведения, виднелась высохшая грудь,: которая по воле странной силы воспоминаний, казалось, наполнялась жизнью рядом с бывшим возлюбленным. Ее красота бросала вызов смерти.

Из груди ее вырвался хрип, в котором была еще какая-то невероятная жизненная сила. Потом она сказал:

— Я знаю, что ты меня больше не любишь. Тебе нужна была другая женщина. Но на самом деле ни одна женщина не сможет завладеть тобой надолго. Ты зря тратил время на женщин, ты их не любишь... Но теперь все кончено... Послушай, если ты еще помнишь это (она показала ему на пачку измятых, влажных от пота писем, которые лежали у нее под подушкой)... я их перечитала, чтобы в последний раз почувствовать тебя рядом... убей меня. Я слишком мучаюсь. Если ты не трус, убей меня.

Вот тогда Жиль почувствовал, что Берта, которая в это время была в Монте-Карло, умирает в его сердце, так и не найдя в нем места. Этот крик убивал ее. Это было как под Верденом, когда человеческое существо уже не может больше удерживать давящий на него небесный свод, и тот обрушивается и погребает его в бессмысленном хаосе.

Гладя на нее, он думал: "Каким глупым ей должно казаться мое лицо. Оно, вероятно, кажется таким же невыразительным, непостижимым и удручаю­щим, как облупившаяся стена на маленькой улочке в три часа пополудни, на которой написано: расклейка афиш запрещена."

— Я был твоим любовником, - простонал он скрипучим голосом старой девы в полумраке этой очаровательной комнаты, где она столько раз изнемогала от блаженства в его объятиях и шептала, задыхаясь: "Теперь я могу умереть."

Услышав этот жестокий ответ, она взглянула на него безумным взглядом несчастной женщины, которая лишилась самого смысла своего существования, любви мужчины.

— Ха, - прохрипела она. Боль была так невыносима, что она уже не думала о его последних словах. Может быть, надо было положить конец этим мучениям, призвать небытие? Но