Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
— Ну и что! — воскликнул он, — будет она работать в ателье или на заводе...
-—А ты независимо от того, ведешь ли два или три крупных дела, дающих двести тысяч франков в год, или работаешь токарем в Бианкуре, — все равно останешься наемным рабочим капитализма.
Жиль смотрел на Клеранса, который в свое время тоже упрекал его за то, что он ставил себе деньги Мириам. Он не решался заходить слишком далеко в своей мести. А потому возобновил атаку: он знал, что за так называемыми "корыстными" мотивами всегда кроются психологические, которые в конечном счете оказываются решающими.
— А из тебя получится апостол?
— ...Я не спрашиваю, если ли у тебя необходимые для этого качества? На лице Клеранса появилось выражение заинтересованности.
— Ты ведь знаешь, что у коммунизма мало шансов на успех в Европе. Ты включаешься в деятельность, не имеющую будущего или по крайней мере не сулящую успеха в будущем. У тебя не будет иной опоры, кроме твоих собственных мыслей. Чтобы выдержать это испытание временем, тебе надо быть в равной мере теоретиком и человеком действия. Ты теоретик?
— По правде говоря, нет.
— Нет и еще раз нет. Между нами говоря, ты ведь мало читаешь (про себя Жиль добавил: ты ничего не читаешь), у тебя нет времени для размышлений. Да у тебя и потребности в этом нет. Но зато ты великолепно чувствуешь, что является в данный момент актуальным, ты можешь блестяще проанализировать и распутать какое-нибудь дело, ты великий администратор, государственный деятель. (Разве администратор и государственный деятель — это одно и то же? — подумал Жиль. — Конечно, нет, но тем хуже) Ты не апостол. Поэтому в коммунизме ты будешь зря тратить свое время, свою жизнь. Ты не будешь ничем отличаться от других коммунистов. Покорный и удобный агент грядущей лицемерной системы. Стоит ли ради того порывать с радикалами?
Помрачневшее лицо Клеранса просветлело.
— В том, что ты говоришь, есть смысл. Но не вступив в коммунизм...
— Хорошо, договорились.
Они вернулись к гостинице. Жиль вдруг испугался: то, что он только что говорил, может помешать Клерансу выйти из его партии; неплохо он поработал. Он не удержался и прыснул со смеху...
— В чем дело? — вздрогнул Клеранс, почувствовав в его смехе презрение.
— Ничего, я просто подумал, что отнимаю у тебя время и лишаю сна. Интеллектуальные друзья — штука опасная.
На следующий день Клеранс выступал. Жиль слушал и смотрел. Его взгляд быстро переходил от оратора к публике и возвращался к оратору.
Он лишь недавно начал наблюдать вблизи взаимоотношения оратора и публики. Зрелище это вызывало у него отвращение. Публика, пришедшая из любопытства, изображала заинтересованность, а затем, поаплодировав, уходила, равнодушная и быть может, чуть более разобщенная, опустошенная и аморальная. А притворство оратора, заискивающего перед публикой, усугубляло ее притворство: оратор не больше стремшхя овладеть публикой, чем та ему отдаться. Это было не здоровое и плодотворное соитие, а мимолетная встреча двух онанистов. Трудно было дать иное определение происходящему в Шато-ле-Руа. Заполнившая амфитеатр труппа держала в своих руках всю Францию. В ней, как в капле воды, отражалась суть любой французской публики. Все это удручающим образом подтверждало наблюдения Жиля. Франция теперь была воплощением немощности, алчности и ханжества.
Клеранс говорил. Он говорил хорошо, как говорит учитель физики перед своим классом или представитель администрации перед своим административным советом. Вначале он был ужасно скован; почти вся его энергия уходила на преодоление сопротивления эгоиста, вынужденного вступить в контакт со внешним миром. С детства замкнутый на самом себе, в силу интеллектуального индивидуализма, культивируемого французской системой воспитания, он делал мучительные усилия, чтобы полностью открыться внешнему миру. Это удавалось ему лишь наполовину. Не будучи в состоянии одержать окончательную победу над самим собой, он не мог надеяться победить других. Чужое "я" поддавалось ему не больше, чем его собственное. Все принимало формы уважительно-вежливого общения, как это и подобает благовоспитанным людям. Клеранс говорил солидно, умело, невозмутимо. Это не была речь вождя, и перед ним был не народ, а публика, пришедшая взглянуть на талантливого оратора, но опасающаяся всплеска политических страстей. Он анализировал "проблемы"; он сводил безмерную сложность и трепет живой жизни к "проблемам", к небольшим подборкам конкретных фактов, незначительных и эфемерных. Он анализировал их подробно, точно, скрупулезно. Жилю все это казалось "узковатым", как говорят о костюме, который жмет подмышками.
Клеранс пытался идти еще дальше, надеясь провести своих слушателей сквозь тесный лабиринт проблем и вопросов и пробудить в них тревогу, недовольство, смятение, протест. Осветив проблемы бюджета и международных отношений, он наконец осмелился сказать: "Радикальная партия не имеет целостной программы глубоких продуманных реформ. Она не дает Франции ни идей, ни надежд, ни новых мифов". Но он выражал свои мысли так сдержанно и тонко, он подталкивал этих вялых и нерешительных людей так мягко и осторожно, что у него не было ни малейших шансов когда-либо припереть их к стенке.
Речь текла, время шло. Жиль смотрел на публику, на своих друзей, на Шанто. Шанто, эта внешне невозмутимая глыба жира, где как осадки в геологическом разрезе, думал Жиль, можно разглядеть слои обильных обедов и ужинов, жмурил свои кустистые брови над глубоко сидящими глазками.
В Жиле вдруг проснулся азарт охотничьей собаки. Он вынырнул из толпы журналистов в тот момент, когда внимательный взгляд Клеранса обратился в его сторону. Жиль подбородком указал ему на Шанто. Ему вспомнилась солдатская шутка: "Колонна вогезцев, идущая на штурм горы сала". Он произнес это чуть громче, чем следовало бы. Стоящие рядом с ним прыснули. Другие тоже стали оборачиваться. Шанто невольно вздрогнул. По рядам собравшихся прошел гул. Клеранс выпрямился:
"Господа, я заканчиваю..." Внезапно он перешел в нападение: "В этом 192... году нам следует решить, жизнеспособна ли радикальная партия. Она выглядит вполне здоровой, но ее инертность говорит о наличии в ней злокачественного микроба, который через несколько лет внезапно сокрушит ее и вместе с ней, возможно, всю Францию".
Клеранс неожиданно предъявил ультиматум. Если партия не проявит достаточной решимости и не проголосует за предложенную им повестку дня, где стоит принципиальный вопрос о статусе акционерных обществ, закон о которых мог бы разрушить капиталистическую рутину, он подаст в отставку. Он заранее призывал следовать за самой молодой и динамичной частью партии. Конец его речи утонул в бурных аплодисментах, в которых было удивление, ошеломленное восхищение, робкое доверие и сочувственная мольба.
Жиль был недалек от мысли, что Клерансу удалось нанести решающий удар, однако стоявшие рядом с ним старые журналисты посмеивались. Один из них, куривший
