Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

Напротив Шанто возвышался другой столп партии, Барбье-Дюваль. Этот тоже верил в слова "демократия", "свобода", "справедливость". Он был суше, да, пожалуй, и резче, чем Шанто. Он верил в эти слова, как буржуа верит в свою недвижимость и ренту, в своих лакеев и слуг, как верит в пункты завещания, делающего его законным наследником. Декларация прав человека была для него достоянием, которое он обрел раньше и в котором находил более тонкое наслаждение, чем Шанто, но которое он столь же ревностно защищал. Барбье-Дюваль не мог забыть 1789 год, из которого вышла его семья, но это мешало ему понимать  что бы то ни было в проблемах XX века.

Жилю казалось фантастикой, что эти важные персонажи безнаказанно продолжают разыгрывать свой спектакль посреди XX века, посреди этой причудливо меняющейся каждый день Европы, так хорошо ему знакомой. Тут был и огромный таинственный заговор Советов, и не выбравшиеся из варварства славянские государства, и итальянский фашизм, подогреваемый яростью бедняков, и глухой рык Германии.

Сравнивая то, что он видел в Европе, с происходящим во Франции, Жиль содрогался от ужаса и ярости: его охватывало страстное желание уничтожить эту запоздалую ярмарку скота, эту гнусную, анахроническую суету вокруг денег. Но стоит ли забегать вперед огромной машины смерти, чья длинная тень уже готова поглотить актеров этой буржуазно-крестьянской комедии, достойной ушедшего века?

С низменным упорством приходил он на все заседания, дабы лучше узнать предмет своего презрения и ненависти. Но час спустя он покидал зал заседаний, отупев от убогого словоблудия и фальши. Он был в ужасе оттого, что все это сборище посредственностей, одновременно наглых и трусливых, пребывало, так же как и их лидеры, в полном неведении, не подозревая, что может существовать и иная политика, и иное, гораздо более гордое, одухотворенное и благородное представление о жизни народа. Это был мир последышей, ублюдков, некий суррогат политиков. Он говорил себе: "Революций не бывает; никогда. Ни эти люди, ни даже их предки никогда ничего не завоевывали. Аристократия, когда бьет ее час, нисходит в могилу, и на этой могиле могильщики распивают бутылку. Теперь бутылка пуста, и пуля, выпущенная из недр Европы, разнесет ее вдребезги". Он сладострастно ощущал, как в нем нарастает предчувствие катастрофы. Карантан был прав, когда поносил время карликов. У огромного, толстого Шанто были ум и душа карлика, дрожащие между его огромной башкой и его огромным брюхом. От него за версту смердело пошлостью и трусостью. Из совместных прогулок, которые он совершал с Лореном, Жилю стано­вилось ясно, что под коммунистическим словоблудием последнего кроется отвращение, весьма напоминающее его собственное. Клеранс был причастен к различным интригам, и Пройс тоже пытался принимать в них участие. Болтовня Пройса как будто опережала и оставляла позади себя его хилое расхристанное тело, облеченное в сползающий с покатых плеч пиджак и сбившийся на сторону галстук. Брызгая слюной и окурками, он появлялся то тут, то там, везде чув­ствуя себя в соей стихии, без умолку стрекотал, одобряя сначала одного, затем другого, но обругав первого в разговоре со вторым, он ругал второго, встретившись с первым. Затем он возвращался к Жилю и говорил так, будто его единственной заботой было укрепление репутации Клеранса; на самом же деле, независимо от того, хвалил Пройс Клеранса или ругал, он оказывал ему дурную услугу. От его слов у людей оставалось в душе неизгладимое ощущение мрачности и скептицизма. Жиль не без удовольствия наблюдал за деятельностью Пройса. Насекомое, переносящее болезнь, казалось ему несмотря ни на что более живым, чем болезнь. Лорен был громоздким и бесполезным, как фальши­вое лекарство. Он неизменно повторял:

— Вернейшие, самые коварные и решительные слуги капитализма -это радикалы.

— А может, все-таки социалисты?

— Нет, социалисты глупее.

Лорен, чьи связи никогда не выходили раньше за пределы маленьких кафе, был в восторге от того, что приблизился к сильным мира сего. Его язви­тельность смягчилась, он стал похож на усталого и сонного проповедника. Зато ел и пил он, словно орава оголодавших монахов.

Он ненавидел Пройса. Это удивляло Жиля.

— Он ведь принадлежит к той же породе, что твой Маркс и твой Фрейд. Забавно, что ты, антиклерикал, заменил Иисуса и Святого Павла Марксом или Фрейдом. Очевидно, в деятельности евреев есть некая биологическая необходимость, ибо их слова неизменно всплывают из пены упадка и разложения.

Он думал: "Естественно. Поскольку творческие возможности европейцев исчерпаны, их место займет еврейская халтура".

Однако он вновь обратил взоры к ярмарке. Приближался решающий день, день выступления Клеранса, за которьм должна была следовать заключительная речь, традиционно, уже в течение трех пятилетий произносимая Шанто.

До сих пор чередовались выступления двух видов: умеренные, но старав­шиеся казаться не слишком ретроградными, и более острые, в которых тем не менее таилось нечто успокоительное.

К концу дня уверенность покинула Пройса, Лорена и Жиля. Решится ли Клеранс на разрыв с партией? И если да, то удастся ли ему увлечь за собой кого-нибудь из молодежи? Косность радикальных институтов удручала их. Пройс, впрочем, не видел в ней ничего дурного, утверждая, что косность является залогом французской стабильности.

Жиль встретил Клеранса у дверей гостиницы и пошел с ним рядом по пустынной улице.

— Ну так что?

— Я решился, они все мне отвратительны, с ними каши не сваришь. Он говорил некоторое время с таким раздражением, что Жиль подумал:

партия выиграна.

— И куда ты пойдешь? К коммунистам?

— Может быть.

Клеранс сказал это таким обреченным тоном, какого Жиль никогда еще не слыхал.

Жиля не пугала перспектива перехода Клеранса в лагерь марксистов. В глубине души он не верил ни в доктрины, ни в партии, он верил только в людей. Его очень мало интересовали все эти смехотворные этикетки; он полагал, что, вступив в контакт с коммунистами, Клеранс сумеет многих из них оторвать от их идиотской рутины. Жиль надеялся, что переход Клеранса из одной партии в другую сможет поколебать замшелые стереотипы.

Однако он хотел его испытать.

— Ты знаешь, что такое для тебя вступление в коммунизм? Тебе придется изменить свой образ жизни.

Клеранс смотрел на него отчужденно-враждебным взглядом. Жиль вспомнил, что сам он некогда точно так же смотрел на Лорена, когда тот уговаривал его отказаться от денег Мириам.

— И ты не откажешься от адвокатской практики?

— Нет.

— Ах так!

— Не могу сказать, чтобы у меня были слишком большие потребности. Жиль улыбнулся.

— А у твоей жены?

— Она мне только что сказала, что решила работать.

— Где?

— В ателье мод.