Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

class="p1">Слова, слова. Жиль произнес угасающим голосом: "Господин Омэ -чревовещатель, и из его живота раздается голос господина де Ламартина. " На него зашикали. Нельзя разрушать восторг толпы. И тем не менее определение было точным: Ламартин. Уже в Ламартине не было ничего хорошего, но этот был хуже: какая-то пресная каша, школьный Ламартин, пережеванный и выплюнутый.

Внезапно сей толстый прохвост, прекрасно знавший, к чему он клонит, хотя слушателям казалось, что весь его жир вот-вот растворится в романтических восторгах, обрушился на Клеранса. На середине романтической фразы он вдруг обратился к Клерансу, осыпая его похвалами, прощая и заклиная с неизбывной нежностью вернуться в лоно партии. Клеранс, весь бледный, стоял окруженный пятьюстами мнимых единомышленников, склонившихся к нему со слезами умиления во взоре.

Стремительно осуществлялось ежегодное ритуальное жертвоприношение, которое на каждом съезде предупредительно сворачивало шею малейшей попытке влить в партию хоть глоток живой жизни. Черное дельце было сделано, Шанто тотчас же отвернулся и перешел к заключительной части своей речи, где он, изливая поток сладких и гибельных слов, двигался, словно потерявший управление большой корабль, к неприютному и коварному берегу, у которого всех рано или поздно поджидала неизбежная война с Германией.

Гром аплодисментов. Им казалось, что, как в 1792 году, они являют собой самый многочисленный народ в Европе, которую по своему великодушию они готовы завоевать для ее же блага.

Жиль вышел. Он стал думать о Полине и о ребенке. Ведь это, несмотря ни на что, была жизнь.

VIII

Жиль старался как можно больше времени проводить с Полиной, вглядываясь в нее с напряженным интересом. В ней появилась серьезность и сосредоточенность. Когда он смотрел, как она идет, ему казалось, что он ощущает движение ее чресел. Ее жизнь неумолимой рукой была оторвана от эгоистического центра, от ее собственного "я" и неуклонно двигалась к иному, еще неведомому ей предназначению. Он с изумлением открывал в себе поразительную готовность к бескорыстным действиям и чудесные творческие порывы. "А я-то считал себя опустошенным, бесплодным, тенью среди скользящих мимо меня теней. На самом же деле в глубине моей души жили миллионы мужчин и женщин".

И он смотрел на нее в полном потрясении. Кто была эта женщина, которая приобщала его к свершавшемуся в ней таинству? Она предстала ему в волнующем новом свете, она жила теперь в ином мире, грелась в лучах иного солнца. Ее внутренняя сущность казалась ему столь же незнакомой, как и его собственная. Как и на войне, мир стал ему совершенно безразличен. Теперь он не понимал, как могла его занимать мысль о сокращении чис­ленности населения во Франции. Что значит какая-то мысль по сравнению с ребенком?

В речах Полины звучала все большая торжественность, но в то же время, к сожалению, и Жиль подспудно чувствовал это, некое самодовольство. Делясь с ним впечатлением о своем чудесном путешествии к безднам мироздания, она излучала гордость и уверенность, возвышавшие ее над сомнениями и убожеством ее прежней жизни. Но затем Жиль с досадой замечал нечто мелочное и мещан­ское в ее отношении к случившемуся. Родить ребенка и сочетаться законным браком означало для нее стать дамой, быть принятой в порядочном обществе. Жиль упрекал себя за то, что не знает, как помешать этому мещанскому перерождению. По всей вероятности, рано или поздно это должно было произой­ти. А может быть, отчасти уже произошло. В первые же дни после свадьбы он понял, что в каждой потаскухе кроется мещанка. Безусловно, она не страдала от бедности, но мещанка, даже если она смиряется и не тяготится бедностью, тем не менее остается ее рабыней. И он невольно спрашивал себя, каким она воспитает его ребенка?

У Полины менялся цвет лица. Теплые золотистые краски сменились серыми. Она страдала от болей в животе. Они пошли к врачу, наблюдавшему с начала ее беременности. Это был известный врач, с которым Жиль познакомился у своих друзей. Между прочим, один из читателей "Апокалипсиса". По просьбе Жиля он бегло осмотрел ее и спросил, не было ли у нее раньше сальпингита. Она подтвердила. Жиль нахмурился.

— Ну что ж! — сказал врач бодрым тоном. — Удивительно, что вам все-таки удалось забеременеть. Ваша беременность разбудила эти старые болезни, но она с ними справится. Это пройдет.

Жиль тайком от Полины позвонил доктору, но тот не высказал никаких опасений.

Полина выполняла все предписания врача, старалась побольше лежать. Но боли усиливались. Жиль пригласил другого врача. Тот, едва начав осмотр, нахмурился. Затем отвел Жиля в сторону и сказал ему, что у Полины фиброма и придется пожертвовать ребенком.

— Ведь вы, конечно же, - небрежно добавил доктор, - не станете рисковать жизнью матери ради ребенка.

— Нет, — машинально ответил Жиль. Затем с ужасом задумался над своим ответом.

Накануне операции его вновь захлестнула горечь всей его прошлой жизни. Он боялся рокового исхода. Он спросил, сможет ли Полина когда-либо иметь ребенка.

— Очень маловероятно.

Стало быть, ему суждено вернуться к своему прежнему эгоизму. Ехидная судьба ловко придумала для него наказание. В нем поздно проснулось желание иметь ребенка, слишком поздно. Зачем же удивляться, что этому жела­нию не суждено было осуществиться? И все-таки свирепое злопамятство жизни было чрезмерным. Фиброма никак не была связана с прежним образом жизни Поливы. Второй врач обозвал первого ослом и сказал, что сальпингит абсолютно исключается: она не смогла бы забеременеть.

Жиль не решался смотреть на Полину. Она же, встревоженная и униженная, следила за ним скорбным взглядом.

Ее положили в больницу. Больница — заведение вполне светское и сугубо материалистическое — является в наши дни для каждого, кто туда попадает, местом для размышления о смерти.

Санитарки смотрели на него двусмысленным взглядом священников и богов. Оставшись один в коридоре, Жиль чувствовал, что вновь становится жалким холостяком.

— Дорогой мой, это была не фиброма, а рак, — сказал ему хирург, выходя из операционной.

Операция прошла удачно. Вместе с ребенком, этим обещанием новой жизни, был извлечен и чудовищный зародыш смерти. Но корни смерти остались. У тридцатилетних рак случается редко и не поддается излечению.

IX

Что же теперь собирался делать Клеранс, выйдя из партии радикалов? Лорен, единственный коммунист среди трех сотрудников "Апокалипсиса", до смерти боялся, как бы Клеранс не вступил в сталинскую партию, из которой сам он был исключен и которую ненавидел всеми фибрами своей души. С момента отъезда в Шато-ле-Руа в душе Жиля воцарилась мрачная безнадежность. Почему бы не бросигься в коммунизм? "Пусть разрушительный смерч разрушит Францию. Приближать исполнение смертного приговора — это значить жить." В коммунизме он видел не силу,