Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
— Он хорошо говорил, ваш дружок, он хорошо сыграл свою роль в комедии, роль первого любовника. Но сейчас на сцену выйдет благородный отец, и вот увидите, все снова войдет в свою колею.
Жиль бросил на него презрительный взгляд. Пройс, очень возбужденный, хихикал, пытаясь понять, откуда дует ветер. Лорен пожимал своими монументальными плечами.
— Он занимается марксистской критикой. Но поскольку он не говорит, что это марксизм, то это так себе, шуточки. Хиханьки да хаханьки.
Шанто, выставив вперед свой необъятный живот, двигался к месту своих обычных триумфов. Каждый год, с начала войны, он поднимался тем же трагикомическим шагом на эти национальные подмостки.
— Еще раз украсим лавровым венком бюст Мольера. Старый журналист слегка повел плечами.
Крепкий костяк лица и тела деформировался, готовый рухнуть под массой жира. Только шевелюра, казалось, еще жила здоровой жизнью; так на подносе с остатками пищи дышит свежестью только что сорванный лист салата. Жиль мысленно сравнил эту растекающуюся массу с крепко сбитой фигурой Жореса. Французский сыр явно немного перезрел. Несмотря на риторический размах коротких ручек, в этом дряблом брюхе не было ничего, кроме скукожившегося, косного пафоса. Сентиментального, исполненного бесстыдного сожаления о некоей геометрической устойчивости среди деревенеющего, разрушающегося, лишающегося плоти мира.
"Мои дорогие друзья, родина Декарта..."
У Жиля вырвался хриплый стон. Стон, идущий из недр его существа, из недр пережитого и перечувствованного. Он исходил и изъездил всю Францию, так же благоговейно и чутко вглядываясь в ее прошлое, как вглядываются в нарождающуюся жизнь. Он мучительно и остро чувствовал, что молодые и творческие силы Франции таятся отнюдь не в рационализме. Рационализм - это агония разума. Да, некогда существовал французский разум, живой, крепкий, простодушный и всеобъемлющий, охватывающий все элементы бытия. В нем было все: схоластические рассуждения и религиозный экстаз, город и деревня, душа и тело. Франция, некогда обладавшая ощущением цельности, ныне его утратила.
Для Жиля его одиночество было неотделимо от души Франции. Он исходил пешком и объездил на машине все ее города и селения, вопрошая горы и реки, деревья и памятники. Памятники. Обретший форму камень волновал и притягивал его к себе, как нечто все еще неотъемлемо связанное с земной твердею. Его одинокие шаги гулко отдавались во всех церквях Франции, больших и маленьких. Как часто сворачивал он с больших магистралей, как часто останавливал машину на обочине проселочной дороги и бежал к маленькой заброшенной церкви. Там, казалось ему, найдет он разгадку, утерянный ключ, открывающий тайну жизни. Французы некогда воздвигли храмы, а теперь не могли воссоздать их или хотя бы просто построить нечто им подобное - в этом была разгадка; жизнь оборачивалась чудовищной жаждой смерти. Этот народ состарился. Состарился и человек.
Архитектору, чтобы построить церковь, нужен был не только разум и точный расчет, но и творческий порыв веры. Ведь рядом с церковью было еще и живое дерево. Церковь была ответом человека на вызов Творца. Теперь люди строят административные здания, доходные дома и общественные туалеты и лишь изредка воздвигают памятники, весьма отдаленно напоминающие то, то создавалось в пору творческой молодости, когда мир был пропитан любовью.
Существовал век французского разума, страстный, гордый и яростный XII век, век героического эпоса, соборов, христианской философии, скульптуры, витражей, книжных миниатюр, крестовых походов. Французы были солдатами, монахами, архитекторами, художниками, поэтами, мужьям и отцами. Они производили на свет детей, они строили, убивали и позволяли убивать себя. Они отдавали себя на закланье и приносили жертвы богам.
Теперь все было на излете. Здесь и в Европе.
"Народ Декарта". Но Декарт соединял в себе разум и веру. Что же представлял собой теперешний картезианский рационализм последователей Декарта? Убогая, залгавшаяся чувствительность, жалкое подражание былому творческому порыву, тонкий, увядший росток.
Шанто продолжал свою речь. Его, казалось, на занимал ни Клеранс, ни его нападки, ни его угрозы, ни его ультиматум. Но постепенно он подбирался к нему. Он заговорил о нем, принимая его за личность более значительную, чем он был на самом деле. Клеранс был крупинкой в маленьком облаке пыли, облаке тревоги, дурного настроения, пыли, вздымаемой сапогами шагающего отряда. Клеранс был пылинкой под мощной ступней Шанто, великого пастыря, идущего впереди своего стада. Шанто, псевдоученик Декарта, был скорее учеником пресного Ламартина. Теперь Шанто говорил уже не о Клерансе, а об ином, о предназначении Франции в мире.
Предназначение Франции в мире. Этому вялому, слабому, изъясняющемуся недомолвками человеку легче было говорить об обязанностях Франции по отношению к миру, чем об обязанностях Франции по отношению к самой себе. Это позволяло ему уклониться от требований Клеранса и от какого то ни было давления. "Предназначение Франции, друзья мои". Жалкое тщеславие страуса, гордо выступающего посреди пустыни и при малейшем шуме прячущего голову себе под хвост, чтобы не увидеть опасности и не слышать угрозы. Старое болтливое тщеславие, трусливая претенциозность. Жиль от всей души презирал и ненавидел самодовольный, сварливый задыхающийся национализм этой радикальной партии, лишающий Францию ее детей, позволяющий миллионам иностранцев, евреев, арабов, негров, вьетнамцев портить чистоту расы.
То тут то там, среди багровых или бледных физиономий кивала курчавая голова. На эстраде важно восседала, словно Эсфирь партии, красивая еврейка с ослепительно белой грудью и жадными губами. Она ласкала всех партийных лидеров и вполне довольствовалась второсортным величием. Евреи всегда успевают подобрать увядшие лавры сошедших со сцены аристократий и народов.
Шанто говорил. Толпа зрителей, партийных активистов, городских и сельских буржуа, дипломированных юристов, ветеринаров, врачей, аптекарей, мелких промышленников, крестьян, журналистов, судейских, благонамеренных франкмасонов, образовавшихся из добрых католиков, представителей славного старого гуманизма, перешедших к ублюдочному рационализму, - вся эта толпа слушала и чувствовала себя совершение успокоенной. Клеранс был забыт. Разбуженные им сомнения и легкая тревога окончательно рассеялись. Шанто их успокаивал и снимал с них вину.
Его рост и даже его толщина были восхитительным оправданием для этих обжор и гурманов. Его раздувшаяся слабость казалась им силой. Они едва ли догадывались, что это красноречие, это цветущее брюхо скрывало хилую, коварную и хитрую душонку.
Он избавлял их от угрызений совести, и за это они прощали ему все. Оттолкнув от власти Мореля, он занял его место, но не удержался и сполз с вершины, как весной сползает снег с лишенной растительности горы. Мутный вал вознес его к власти, а затем заставил в панике бежать. Эти люди, которым никто никогда не объяснял, что такое быть человеком, не поставили ему это в укор и поспешили забыть его жалкую авантюру, ибо его слова возвращали им неведение, тщеславие и покой.
