Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

значит противостоять трем четвертям всех церковников и светских людей, провозглашающих себя христианами. Мне кажется превосходным, что несмотря на окружающее меня глубокое равнодушие, я нашел в себе силы прийти сюда. И пусть не требуют от меня отринуть ту гордыню, которая сильнее всего поддерживала меня в пути. Господи, я пришел к тебе, потому что многое презирал... Я знаю, что ты сумеешь однажды смирить мою гордыню. Смотри, я уже начинаю немного жить по любви".

Стоявшая с ним рядом Полина была бледна как смерть. Над ней чистые линии стрельчатого свода, хрупкого и сильного, бросали свой вечный вызов неверию.

VII

Вся небольшая команда "Апокалипсиса" отправилась в Шато-ле-Руа, где в этом году происходил съезд радикальной партии.

В поезде звезды сидели рядом со статистами. И те и другие с энтузиазмом предавались своего рода "предварительной проституции". Президенты заигрывали с рядовыми членами, рядовые члены с президентами. Руки искали друг друга, сливались в рукопожатии, расставались, похотливо ища прикосновений. Люди узнавали друг друга, бросали друг другу радостное "ты", поздравляли, подшучивали, язвили, подозревали и извиняли друг друга, приписывали один другому всевозможные низости и тотчас их оправдывали. Все это продолжалось в гостиницах, кафе и на улицах, в коридорах, в здании цирка, где должны были проходить заседания. В жужжании этого роя мелкобуржуазных мошек, плотным облаком окружавших власть предержащих, звучала безмерная, сладострастная готовность к соучастию и взаимному прощению грехов. Рядовые члены взирали на важных особ робко-подозрительным и восхищенно-вопрошающим взглядом; а важные особы уже несколько дней делали усилия, чтобы разбудить свою совесть, пребывавшую в аристократическом оцепенении в течение всего года, и выказать некоторую тревогу, легкое замешательство, а затем насладиться оправдательным приговором и приветствиями присяжных, втайне восхищающихся дерзостью этих жуликов, почитаемых и оберегаемых полицией. Откровенный цинизм служил приправой, необходимой, чтобы подстегнуть стремление к славе, готовое самым пошлым образом слиться с ощущением безнаказанности.

Близорукость, вызванная равнодушием, позволяла Жилю не замечать интриг, которые плелись у него под носом в Министерстве иностранных дел. Полагая, что ему досконально известны основные слагаемые человеческой природы, он слишком мало уделял внимания конкретной лабораторной работе; а потому он был еще в состоянии удивляться. Все эти столь заурядные люди, в которых для него не было ничего неизвестного и неожиданного и которых он встречал в раз­ных уголках Франции, разыгрывали у него на глазах фантастический спектакль, чудовищно смешной и отвратительный. Жиль пытался преодолеть отвращение, так как он не выносил интеллигентскую манеру противопоставлять реальной общественной жизни стародевическую фантазию. И это отнюдь не было результатом фатовского высокомерия; за естественными проявлениями уродливого, смешного и гадкого ему открывалась глубина этих людей. Было что-то чудовищно многозначительное в том, что все эти развязные и самодовольные буржуа занимают привилегированное положение и ведут себя так, будто от них зависит процветание общества и государства. Власть немыслима без гордости и достоинства. Он, разумеется, не жалел о том, что в этом зверинце радикалов отсутствуют подчеркиваемые со слащавым и томно-высокомерным видом различия, все еще сохраняющиеся среди обломков бывших правящих классов; он сожалел о другом, о том, что заслуживало уважения и восхищения, о том нравственном благородстве, которое он встречал у некоторых мелкопоместных дворян, у крестьян, не оторвав­шихся от земли, у старых рабочих, у очень скромных профессоров, учителей, священников и офицеров.

Но ведь он все-таки хотел, чтобы Клеранс хоть отчасти опирался на этих людей? А потому он очень старался быть приветливым с некоторыми из них, чтобы не сказать — почти со всеми. Он делал вид, что знакомство с министрами, которым его представляли, для него большая честь. У некоторых этих политиков маленькая группка Пройса, Лорена и Жиля вызывала то тревожное любопыт­ство, какое вызывают во Франции у людей всех классов и всех социальных прослоек интеллигенты. Это любопытство легко переходило в злорадство, но начиналось оно всегда с изумления.

Жиль был знаком с влиятельными лицами, но до сих пор ему были неизвестны многочисленные фантомы, тени, заполняющие префектуры, кресла депутатов, сенаторов, заместителей министров и прочие доходные места и должности. Они были все на одно лицо; провинциальные буржуа, пузатые или тощие, безвкусно одетые, прикрывающие свою неуверенность шумными проявлениями традиционной фамильярности, обладающие одинаковыми дипломами и одинаково жалким умственным багажом, трепещущие перед властью, но подстрекаемые злобной завистью, бегающие по пятам за президентами и министрами, терпеливо поджидая момента, когда можно будет урвать крохи политического влияния и личного успеха. И как везде, для всей этой массы второсортных политиков соображения престижа были важнее денег.

Жиля забавляла мысль, что этот маскарад скрывает другой, почти невероятный, комично-таиственный маскарад франкмасонства. Ему вдруг показалось забавным сопоставление хорошо известного ему мира провинциальных клерикалов с иным клерикальным миром, столь же лицемерным, злобным и алчным, но лишенным плоти. Его скрывали дублирующие, подставные фигуры. За этими попиками от свободомыслию не было ничего кроме абстрактных, изможденных, бесцветных образов мелкобуржуазного рационализма и суеверий XVIII века.

Внезапно он ошарашил Пройса вопросом:

— Ты когда-нибудь встречал эту сумасшедшую старуху, именуемую свободомыслием? Как, ты думаешь, она выглядит?

— А ты когда-нибудь трахал старую училку? Пенсне, грязные подмышки и абсолютное незнание жизни.

— Да минует меня чаша сия.

Жиль решил заняться важными особами. Начал он с Шанто. Толстого, огромного Жюля Шанто. Интеллектуал, занимающийся политикой, - тип особо ценимый французами, ибо он внушает им доверие; он никогда не станет начальником, в крайнем случае, он может стать президентом и будет к вам столь же снисходителен, сколь вы будете снисходительны к нему. Шанто выбился в интеллигенты из крестьян. Крепкий, здоровый крестьянин превратился и рыхлого толстяка, сгубленного вкусной, обильной пищей и нездоровым образом жизни. Глядя на него, Жиль всегда представлял себе перебравшегося из стойла в аббатство средневекового монаха, еще забрызганного грязью, но вызубрившего кучу латинских слов и благоговеющего перед открывшейся ему премудростью. Теперь крестьянских детей влечет не Церковь, а Эколь Нормаль. Они зубрят не проповеди Бурдалу, а речи Жореса. Они обсуждают не Таинства Святой Троицы, а проблемы пропорционального представительства на выборах. А что же сталось с крестьянскими доброде­телями? Исчезли. Их и у предшествующего поколения уже не было.

Многословное:, ритмичное красноречие Жюля Шанто строилось из тех слов, которые он выучил в Эколь Нормаль. И хотя он знал всех этих политических деятелей как облупленных, он тем не менее верил в эти слова. Его вера шла от гордости и тщеславия выскочки, от недоверия и ненависти к словам других, будь то правые буржуа или играющие под рабочих крайнелевые. Он верил в слова, потому что это было нечто его собственное, заработанное, его поле под