Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

неповторимый" несут в себе трепет истины. В предшествующие дни он, напротив, был погружен в пьяную и самодовольную суету мира, взахлеб вкушал его радость телесного бытия, без смысла и логики, где в одном потоке сливались осколки железа, газы, души, земля и небо. Позднее магазины стандартных цен, как, впрочем, и Лета Наций и школа Берлитца напоминали ему эту оргию, этот пьяный разгул, где сливающиеся в яростном вожделении стихийные силы брызгами взлетали к звездам.

Он сказал первоцвету: "Я назову тебя Евлалия, ибо каждая вещь нуждается в своем особом имени. И до конца моих дней я буду твердить, что на свете была Евлалия".

Затем он занялся раздачей гранат. Его лирический порыв померк.

И сейчас, вспоминая этот эпизод в объятиях Полины, он подумал: "Лишь когда я ощущаю вечность, мои чувства полноценны".

А тем временем продолжали выходить номера "Апокалипсиса", и уважительный интерес к изданию становился все более очевидным. Жанр его трудно поддавался определению, так что это было нечто среднее между философией и политикой, между литературой и журналистикой. И эти разные миры, заинтересованные новым собратом, казалось, были готовы вступить с ним в контакт. Стоя на построенных для собственных надобностей подмостках, Жиль, сам того не желая, пытался обратить на себя внимание и преуспел в этом. Он обладал умением привлекать к себе людей. Эта способность, равная его способности столь же быстро отталкивать их от себя, была так велика, что, оказываясь в новой ситуации, он каждый раз бывал потрясен силой и быстротой его воздействия. В его статьях проскальзывали утонченно вежливые и даже лестные замечания по поводу некоторых идей, так что их творцы чувствовали себя польщенными; а его резкости, прикрытые оболочкой юмора, не обижали тех, против кого были направлены. Сам того не замечая, он становился известным в Париже, где на добродетель смотрят весьма благосклонно, если она не вы­глядит неприступной крепостью.

Однажды Жиль снова сказал Лорену:

— Нам обоим следует использовать Клеранса, но каждому в своих собственных целях.

Они не раз возвращались к этому вопросу. Жиль, отбросив свою природную апатию, надеялся таким образом установить соответствующие его вкусам контакты с обществом. Напрочь лишенный личного честолюбия, он отнюдь не осуждал его в других. На честолюбца с его нечистыми замыслами обрушивалось не только его презрение, но и жалость. Он смотрел на Клеранса, у которого менялся голос и появились черты лидера, как отец смотрит на странности своего ребенка — порожденного им забавного бездельника. Он говорил себе, что ведь это он, мечтатель, вызвал к жизни теперешнего Клеранса своими неуловимыми и коварными упреками, что теперь он не может бросить его на полпути и что он обязан сделать все от него зависящее для его подлинного преображения и славы. Когда же около Клеранса крутился насмешливый и не совсем бескорыстный Лорен, то он все отчетливее понимал смысл его восклицания: "Молитесь, молитесь больше чем когда-либо". Согласно одной католической идее, которая, как и все католические идеи, основывается на поразительно точном анализе человеческой сущности, а именно — согласно догмату о единстве Церкви и дополнительной благодати, он молился о душе Клеранса. Он собирал все силы, чтобы излить на друга всю свою деятельную энергию, от которой сам он неизменно стремился избавиться.

Жиль размышлял о жизненном пути и характере Клеранса. Разве тот не обладал полным набором различных достоинств, чтобы стать воплощением человека эпохи? Он видел его слабости и даже пороки, рядом с ним он нередко испытывал раздражение и отвращение, и в то же время что-то влекло его к не­му. Он понимал, что в его влечении больше эмоций, чем рацио, но он считал, что ценность того или иного человека во многом зависит от поддержки друзей и близких, а группа может эффективно действовать лишь благодаря взаимопомощи. Поколение способно осуществить свое предназначение только при условии, что личный успех безоговорочно приносится в жертву общему делу.

Тишины и уединения он хотел для себя, не для других. Ему нравилось наблюдать жизнь в различных ее проявлениях и не только наблюдать, но пробуждать силы других. Несколько аскетичный и пассивный по природе, Жиль хотел видеть рядом с собой человека активного, чьи честолюбивые замыслы были бы направлены на внешний мир, а не на самого себя. Поэтому он прощал Клерансу его чудовищное тщеславие. Ему не хотелось верить, хотя у него много раз быва­ли к тому основания, что за этим тщеславием нет ничего более серьезного и основательного: он допускал, что человек его созерцательного склада с разочарованием видит пустоту и ничтожество там, где сквозь частокол уловок, неизбежных в низменно-враждебной парижской среде, проявляется полезный смысл.

Клеранс уже несколько лет был депутатом одного из избирательных округов в Турени, и Жиль часто проводил конец недели в Кресси, на берегу Луары, в очаровательном доме своего друга.

Он привез с собой Полину, которая прекрасно ладила с новой госпожой де Клеранс. По крайней мере так не без ехидства говорил иногда Жиль, поскольку Клеранс внезапно отказался от своей аристократической приставки и своего имени: он больше не был Жильбер де Клеранс, он был просто Клеранс. Между новой госпожой Клеранс и Антуанеттой не было большой разницы: она была такая же хорошенькая, привлекала внимание унаследованной от матери гордой кавказской осанкой, носила вызывающе модные туалеты и была точно так же равнодушна к политике.

Взглянув на дом XVII века, в соответствии с современной модой абсолютно лишенный внутри украшений, на удобную американскую машину, поджидающую владельцев у входа в сад, на молодую женщину, без драгоценностей, но безупречно элегантную, на Клеранса, одетого и обутого с изысканной скром­ностью дэнди, Жиль негромко сказал:

— Ты говоришь, что ты марсксист, но ты не настоящий марксист.

— Я думаю, что марксизм прав в своих основных положениях, и приговор, который он выносит капитализму, рано или поздно подтвердится.

Жиль криво усмехнулся:

— Ну-ну, это тебя не слишком-то обязывает: рано или поздно. На будущий год или через сто лет?

— Не имеет значения.

— Как не имеет значения? — Клеранс закурил английскую сигарету. — Я чту пророческое молчание людей действия, — продолжил Жиль, — но хотел бы я знать, собираешься ты применять марксизм на практике или нет?

— Кто знает?

— Ты что, издеваешься надо мной? В конце концов, существует вероятность того, что ты станешь коммунистом?

— Можно было бы создать новую партию, которая...

— Так ты не хочешь вступать в коммунистическую партию?

— Нет.

Жиль немного злился, но он говорил себе, что ему еще далеко не полностью известны взгляды Клеранса.

— И ты выйдешь из радикальной партии?

— Обязательно.

— Ты предпочитаешь