Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

равенство и прогресс казалось Жилю чем-то совершенно немыслимым, невероятным. Сам он видел в этих словесах лишь страстные стремления былых времен, задохнувшиеся теперь в миазмах больших городов. Так что же привлекало его в коммунизме? Если отрешиться от смехотворной претенциозности и мерзкого лицемерия этой доктрины, то временами он усматривал в коммунизме определенный шанс на восстановление аристократии в человеческом обществе за счет окончательного и бесповоротного разочарования народных масс в его идеалах. Теперь, когда коммунисты потерпели поражение на европейской арене и превратились в ярых реакционеров, оставалось лишь занять их место. И когда угаснет наконец многовековой утопический порыв, можно будет строить заново на основе жестких и даже жестоких реальностей. Пора было положить конец любым абсурдным претензиям на рациональность, на философию просвещения.

Он не мог представить себе, что Клеранс и вправду сделается коммунис­том — для этого нужно обладать особой зашоренностью и недальновидностью, — этими пороками старый приятель отнюдь не страдал.

— Но марксизм нужно как-то приспособить к французской почве, -продолжал между тем Клеранс.

Жиль присвистнул: эти слова приятеля моментально подтвердили всю обоснованность его сомнений. Повернувшись к Жилю, Клеранс проговорил:

— Да разве ты сам не видишь, что капитализму - крышка?

— Верю.

— Тогда и спорить не о чем.

— В отношении этого — да. Но что дальше?

Лорен захохотал, как безумный, и как попугай протараторил какую-то тираду о методах марксизма. И вновь Жилю подумалось, что полигическая убежденность является самым удобным и надежным прикрытием для лентяев, деклассированных элементов всех мастей и вообще для всяческих неудачников. А вот Клерансу, коль скоро он не был марксистом, приходилось прикрываться своей посредственностью. Но ведь он был отнюдь не бездарным. Однако было ли в нем что-то еще кроме врожденных способностей?

Затянувшаяся дискуссия пошла по второму кругу. К конце концов спорщики так устали, что уже не видели и не слышали собеседника. В изнеможении они вновь заговорили о живых людях. Разговор зашел о Сириле Галане. Стараясь выглядеть невозмутимым, Клеранс объявил, что Антуанетта, его бывшая жена, уже бросила Галана и живет теперь с каким-то евреем, а еврей этот, разумеется, богат.

— Прошел слух, что Галан собирается вступать в компартию, - прибавил Лорен, приберегавший до поры до времени эту сенсационную новость.

Все трое дружно ухмыльнулись. Это напоминало уход в монастырь: слишком очевидна была связь с капризом Антуанетты. Лорен прямо-таки исходил ядом, Клеранс и Жиль реагировали более сдержанно. Им обоим уже довелось пережить все тягости внутреннего душевного разлада и передряги разрыва с привычным окружением, чтобы подобная метаморфоза вызывала у них восторг или недоумение.

Оставшись один, Жиль грезил до самой ночи. С душевной дрожью разду­мывал он о Сириле Галане и о сути дружбы. В ранней юности ему казалось, что это страсть и что она посильнее любви. Он не раз говорил, что дружба гораздо надежнее, чем любовь. Но почему именно так он думал? Причина крылась в его военном опыте. Та мучительная страсть, которую он именовал дружбой, многократно, а то и постоянно утолялась в годы его жизни на передовой. И не только потому, что его вел инстинкт коллективного самосохранения, своего рода племенной инстинкт, который в тех обстоятельствах распространялся на товарищей, — нет, это чувство было выборочным, и ради одних он рисковал жизнью с большей готовностью, чем ради других.

И что же сталось теперь с его фронтовыми друзьями и их великой дружбой? Сначала их перепахала война, потом — мир. Те несколько человек, которые, как ему казалось, разделяли с ним всё в годы войны, теперь лишь изредка обменивались с ним письмами или время от времени встречались, испытывая при этом известную неловкость. Соединявшие их чувства не совладали с навалившейся на них рутиной мирной жизни, как ее понимали во Франции. И теперь эти чувства стыдливо таились в глубине души. Неужели и впрямь от этой дружбы не сохранилось ничего? И все же неизменным оставалось ощущение чуда, свершившегося на небесах.

Однако в действительности дружба частенько оказывалась недолговечной. Это и терзало Жиля, ставившего дружбу выше любви как раз из-за ее надежности. Но теперь он убедился, что дружба подвержена тем же превратностям, что и любовь, что ей точно так же присуши пылкость и эфемерность, свойственные всем человеческим страстям. Более того: дружба неспособна на обновление. Лет в сорок-пятьдесят гораздо легче воспылать любовью, чем проникнуться дружески­ми чувствами. Дружба однопола, и потому в ней больше горечи и разочарований, чем в любви, связывающей мужчину и женщину. Дружба требует большей самоотдачи и самоотверженности, затрагивая самую сущность человеческой личности, ограничивая ее неповторимые особенности и потребность бьпъ собой. Дружба становится уникальным ключиком к познанию чужой души, к щедрые сердца сначала с восторгом хватаются за него, но едва осознав, сколь неизъяснимо все то, что они воспринимают в этом контакте, с ужасом отвергают эту редкостную возможность. И наконец по мере взросления человека любовь все коварнее соперничает с дружбой, вытесняя и поглощая ее. По сути дела настоящая дружба возможна лишь в юности, когда ее так легко спутать с познанием жизни и любви, или на войне, или во время революции, на деле являющейся разновидностью той же войны, то есть в экстремальных ситуациях, когда человек предо­ставлен самому себе, как на заре жизни.

Кем же был Галан для Жиля? Неведомой формой жизни, временами обретающей мощное личностное воплощение. Но это никогда не длилось долго: Галан попросту нуждался лишь в формальном собеседнике, подающем ему реплики. Но ведь и Жиль вел себя точно так же по отношению к Галану. Слов­но Галан выступал в роли нанимателя, а Жиль соответственно нанимался. Обоим не раз казалось, что слушаясь сердца, можно было бы сблизиться, выйдя за рамки примитивного товарообмена, но они руководствовались разумом и потому лишь терзали и мучили друг друга. И ни одна из подлинных насущных потребностей человека, как то работа или война, не побудила их переступить призрачную разделительную черту. При всей своей кажущейся гибкости и податливости Жиль ничуть не уступал Галану в упорстве, а в чем-то был даже коварнее приятеля.

Во всяком случае, Жиль в полной мере мог представить себе, как страдал Сириль из-за измены Антутанетты, ранившей его в самое сердце: еще недавно сам Жиль точно так же терзался из-за Доры. Галан испытывал теперь муки отчаяния, так хорошо знакомые Жилю. И его влекло к себе коммунистическое учение, как Жиля манила нищенская жизнь.

Но бедность и коммунизм — это не одно и то же. Галан никогда не был богат, и теперь, когда он цеплялся за коммунизм, его ненависть