Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
V
Полина была счастлива с Жилем, он давал ей именно то, чего она так хотела, и ей нечего было больше желать. Благодаря ему она обрела то высшее достоинство, которое было пределом ее желаний: она была по-настоящему любима. Отсутствие денег не тяготило ее, так как никто не мешал ей мечтать о них. Впрочем, та бедность, в которой она жила по воле возлюбленного, была соткана из столь изысканных сюрпризов, что порой казалась ей своеобразной роскошью.
Абсолютно невежественная, она была напрочь лишена вкуса. С упоением истинной дикарки она набрасывалась на то, что казалось ей престижным, утонченным, свидетельствующим о богатстве и процветании. В ней не было ни экстравагантности, ни апломба, а потому ее влекло к себе лишь то, что было для нее символом благосостояния и достатка. Поначалу Жиля забавляла и умиляла та мишура, которой она украшала себя. Его потешало то изумление, которое охватывало снобов, некогда бывших его друзьями, при виде этой дикарки, причудливо сочетавшей в себе грубую привлекательность девки и шарм возлюбленной художника. Но ему довольно быстро наскучило это смешанное с раздражением удовольствие, и он постепенно отобрал у нее все. Он не оставил ей ничего, ни одной безделушки, ни одного украшения, и одел ее в однотонное платье. Тотчас же ее природная красота, строгая, чуть грубоватая, но пьянящая, засверкала так ярко, что все были поражены. Восторг Жиля был ей не очень понятен, но до боли радовал ее. Лишь возрастающее восхищение его друзей убедило ее в том, что это был не просто чуть досадный каприз ее странного возлюбленного.
Сначала у нее вызывали удивление и ничем не обитые голые стены ее жилища. Но так как ее чувственная и сладострастная натура раскрывалась лишь в минуты самой интимной близости, она быстро привыкла к простоте, заложенной в природе каждого человека с момента его рождения. Любовь делала ее безыскусной и непритязательной. Радость, в которую она погружалась все глубже и глубже и которая не сводилась только к чувственности, придавала своеобразную изысканность ее походке, взгляду и голосу.
Рядом с ней и Жиль обретал благородство манер. Она и раньше не была болтливой, теперь же стала и вовсе молчаливой; все в ней было искренне и просто: и взгляд, и ее удивление, и восхищение, и протест. Он ощущал в ней какую-то огромную стихийную силу. Это было для него и избавлением и поддержкой. Ее молчаливое сочувствие возрождало то лучшее, что таилось в его душе и так долго не могло вырваться наружу. Он почти перестал терзать себя, оружие, которым он истязал себя, выпало у него из рук. Он мог закрыть глаза и отдаться несущему его потоку. Если ему было необходимо выразить свое состояние словами, то слова сами шли к нему, лаконичные и выразительные. Друзья неожиданно обнаружили в нем ту твердость, о которой они могли до сих пор только догадываться и удостовериться в которой им мешала его непоследовательность; до сих пор твердость проявлялась в нем лишь на мгновенье и производила впечатление каприза или насмешки.
Его жизнь с Полиной обретала какую-то невероятную чистоту, что приводило Жиля в восторг. Они прислушивались к собственной жизни, как к звуку дождевых капель, сбегающих по стеклу, и в замыкавшемся все плотнее пространстве их бытия все более задушевная музыка падающих капель омывала их сердца счастливыми слезами; восхитительный трепет пронизывал хрустальную тишину, отзываясь порой в их сердцах мучительной дрожью. Они бросались друг к другу в объятья, испуганные и восхищенные, понимая, что этому однажды может наступить конец, ибо всё это уже принадлежит вечности. Жиль никогда еще не испытывал такого ощущения полноты. Не счастья, нет. Если бы его спросили: "Вы счастливы?" — он бы повернулся и пошел мимо. Ему было бы неприятно назвать этим чудесным словом состояние бесконечного покоя, которое будет длиться столько, сколько ему суждено длиться.
В его жизни бывали периоды, когда он, казалось, достигал своего апогея, но никогда еще :яе осознавал он с такой ясностью, что высшим благом для него является полное отсутствие цели, это невыразимо легкое покачивание над неподвижными безднами. Чем менее ясна была цель, тем большим смыслом наполнялась для него жизнь. К нему возвращалось ощущение благодати, впервые обретенное им в окопах. Однажды, когда Полина заключила его в свои объятия, он вдруг вспомнил одно мартовское утро на передовой под Реймсом и первоцвет, простодушно и торжествующе расцветший на бруствере. Среди жалких и омерзительных обломков и грязи, обрамленный тремя листочками, он тихонько позванивал; так девчушка, напевая, идет в объятия сатира, и от ее вызывающей невинности мучительно замирает сердце. Тогда он подумал, что этот неуловимый трепет и является сутью его души. В этом месте, где гибель грозила со всех сторон, ему вдруг открылась простая истина: каждый момент бытия и каждое существо уникальны и неповторимы, и каждый лепесток в чашечке цветка живет благодаря изысканному совершенству своего рисунка и благодаря своей непреходящей ценности в глазах Творца. Глубоко впитавший в себя со студенческих лет философию пантеизма, он тем не менее выбрал эти совершенно чуждые ему слова: в глазах Творца. Он улыбнулся, но в тот момент не отдавал себе отчета в том, что его внутренний порыв мог быть облечен лишь в эту художественно-метафизическую форму. Когда тишину то и дело взрывал грохот пушек, у него возникло ощущение, что где-то есть мир, в котором лишь слова "особенный, единственный,
