Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

— Что ты хочешь этим сказать? - спросил новоявленный мсье Оме с напускной снисходительностью.

— Я хочу сказать, что не верю в марксизм и даже ненавижу его от всей души, и в тоже время не меньше, чем марксисты, мечтаю разрушить современное общество. Нужно только создать боевой кулак, настоящий ударный отряд, свободный от всех условностей.

В те годы, когда фашизм был еще почти неизвестен во Франции, — о нем заговорили лишь после того как он породил нацизм, — сама идея уничтожения буржуазного общества воспринималась как конечная цель марксистской теории. И поэтому когда Лорен пожал плечами, на первый взгляд это было совершенно правомерно.

— Без марксизма ты никогда ничего не добьешься.

При этом сам Лорен, от оголтелого анархизма которого несмотря на все его старания за версту разило мелочной обывательской придирчивостью, довольно быстро был изгнан из компартии.

— Из уст исключенного из партии коммуниста, утверждающего, что марксистское движение за долгие годы сломлено "сталинским уклонизмом", подобное заявление кажется мне весьма комичным. Во всяком случае, согласись, что просто необходимо создать некую тайную силу, дожидающуюся своего дня, и что чем тщательнее мы будем скрывать истинные ее задачи, тем разрушительней она будет.

— Марксим невозможно скрывать - как любая непреложная истина, он слишком очевиден.

— Что ж, прекрасно, в этой промежуточной или переходной силе ты вправе усматривать свои марксистские лозунги, так же, как я — свои.

— И что же это за лозунги? Вот интересно было бы узнать!

— Я хочу разрушить капиталистическое общество и восстановить понятие аристократии.

Лорен издевательски ухмыльнулся.

— Ну конечно! Так я тебе и поверил.

И когда впервые за несколько месяцев трое приятелей собрались за ужином, Жиль и Лорен исподтишка наблюдали за Клерансом, стараясь определить, изме­нился ли он за это время и если изменился, то в какую сторону. В конце концов они вновь принялись посмеиваться над его принадлежностью к радикальной партии. И горе-марксисту и самому Жилю радикализм казался чем-то совершенно отвра­тительным и гротескным. Хотя на самом деле Жиля вовсе не волновали ни пар­тии, ни даже политические доктрины — все они казались ему бездарными кальками великих философских и жизненных установлений, которыми тщетно прикрывались бесчисленные политические группировки, издавна наводнявшие страну.

— В конце-то концов, не будешь же ты всю жизнь состоять в этой клике клевретов капитализма! — взвизгнул Лорен, когда Клеранс весьма проницательно и просто обрисовал им политическую ситуацию.

— Разумеется, нет — неожиданно для всех ответил Клеранс. Приятели переглянулись. Как видно, Клеранс немало повидал и многому

научился за то время, пока у власти был блок левых сил, вырвавшийся после падения правительства Мореля, но позорно отступивший, когда банки наложили свое вето.

— И к чему же ты клонишь? — не унимался Лорен. — Пока ты не сделаешься марксистом...

— Да я и теперь признаю правоту основных положений марксизма.

— Быть того не может!

Физиономия Лорена, просиявшая на мгновение радостным изумлением, тут же скривилась в самодовольную мину: он решил, что его бесконечные проповеди и нападки наконец-то принесли свои плоды. Жиль сначала развеселился при виде подобного самомнения, но, спохватившись, напомнил себе: Клеранс, со времен войны вообще не заглядывавший в книги, да и вообще не особенно склонный задумываться о чем-либо, на самом деле был подвержен одним лишь изустным влияниям, и потому действительно мог запомнить разглагольствования Лорена — как самые искренние из всего, что ему доводилось слышать. Благодаря им он был в струе новой интеллектуальной моды.

Растущая мода на марксизм чрезвычайно удивляла Жиля — по его мнению это бы шаг назад, поскольку марксизм, как он полагал, уже находился при последнем издыхании как раз в тех двух странах, где он реально осуществился — в России и Германии. В России марксизм кончился сразу после своего торжества, в 1918 году, и эта победоносная кончина растянулась на десятилетия, в Германии марксизм не пережил своего поражения в 1923 году. Поначалу коммунистические настроения почти не затронули интеллектуальных кругов. Жиль заметил новые тенденции лишь в силу особого своего интереса к малейшим изменениям умонастроений. Старый марксизм, упрощенный Лениным, сначала завладевал лишь самыми примитивными умами, к числу которых и относился Лорен. Но теперь и Галан с Антуанеттой собирались в Россию, и Каэль стряпал хитроумные брошюры, доказывавшие, как могло показаться на первый взгляд, что каждый мыслящий человек должен принять марксистские лозунга, но на деле опровергавшие самую возможность подобного феномена.

Жиль считал марксизм насквозь лживым и ошибочным. В его сознании диалектический материализм был скорректирован прагматичным скепсисом Ницше, которого Жиль считал незаменимым наставником по части бдительности. "В компании с этим типом мне уж точно не грозит превратиться в Панглосса", — думал Жиль. С другой стороны, по его разумению, фундаментальные идеи, подчерпнутые им из общения с Карантаном, явно превалировали над диалекти­ческой философией. В христианских догматах Троицы, Грехопадения и Искуп­ления он усматривал диалектику не менее возвышенную и экспрессивную, нежели диалектика Гегеля, выведенная им из истории человечества. Более того, разве сам Гегель не почерпнул идею диалектики из величайших установлений христианства и языческих мистерий? Но он сузил и упростил ее, а Маркс пошел еще дальше по пути упрощения. Марксистская интерпретация гегельянства казалась Жилю бездарной популяризацией, выдуманной наспех парочкой спешащих журналистов — столь примитивной и ограниченной она была. Материализм, даже подправленный и водворенный в диалектические рамки, казался ему бессмыслицей, дурацким замкнутым кругом, из которого разум вырывался в ту же минуту, как начинала работать мысль. Не говоря уже о том, что толкование истории как процесса, ведущего к окончательной победе коммунизма, оборачивалось, по мнению Жиля, чудовищным фарсом. По своей абсурдности это толкование стоило того "логического" завершения исторического процесса, которое Гегель, утомившийся от бесконечных энциклопедических блужданий и жаждущий закончить их некоей синекурой, искал и находил то в Наполеоне, то в прусском короле Фридрихе П. Жиль был слишком убежденным ницшеанцем, слишком ярым моралистом, чтобы усматривать в якобы научной догме нечто иное, кроме властолюбия. Ему доставляло удовольствие разбираться в том, как исторический процесс превращал лицемерие правоверных христиан в лицемерие сциентистов. Интеллектуалы всегда стараются перестроить теократию к своей выгоде. И тот факт, что коммунисты усматривают спасение человечества в пресловутом мучени­честве пролетариата и его окончательной победе, воспринималось им как ловкий, хотя и не особенно оригинальный маневр, как пошлая и банальная имитация гениального фокуса, проделанного святым Павлом, когда из гибели Иисуса Христа тот вывел обещание грядущего воскрешения для определенной части человечества.

Упование на