Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Лорен зачастил в дом новоявленной четы Гамбье. Поначалу он довольно настороженно отнесся к Полине: она ведь была содержанка, и наш новоиспеченный тартюф от марксизма мог всласть поразглагольстовать.
— Почему же она не пошла работать на фабрику, вместо того, чтобы принимать подачки от какого-нибудь крупного помещика или капиталиста?
— Она изменила своему классу!
— Но ведь можно влюбиться в этого, как ты говоришь, крупного помещика.
Лорен затряс головой.
— Классового врага полюбить невозможно.
Жиль фыркал от смеха, и Лорен вторил ему, не оставаясь нечувствительным к юмору приятеля, но в то же время марксистский жаргон оставался единственным его сокровищем, и он не мог от него отказаться. На какое-то мгновение он вдруг понимал всю его смехотворность, но потом вновь замыкался в утробном самодовольстве и самолюбовании. Ему страшно нравилась та серая обыденная жизнь, которую он вел, лишь бы удовлетворялись самые примитивные его потребности. Довольно было пачки сигарет, или даже полупачки, да славной девицы рядом и нескольких газетенок под рукой, чтобы чужое преуспеяние переставало его волновать. Но стоило ему разозлиться, как он превращался в эдакого«кабана, вылезшего из своей грязной лужи и кидающегося на противника в ослеплении тупости и самодовольства.
Сей друг пролетариата, происходивший, кстати говоря, из буржуазной семьи и владевший несколькими рентами, выдавал свою любовницу — окутанную шелками манекенщицу из знаменитого дома моделей — за простую работницу с фабрики.
Вскоре, подобно Жилю, Лорен понял, что Полина жаждала не столько денег, сколько уважения; постепенно он признал искренность ее привязанности к Жилю. Ему нравилась простота и непосредственность девушки, в которых он видел что-то глубоко народное.
Жиль и Лорен не раз говорили о старых друзьях. В том числе и о Клерансе.
Клеранс, молодой депутат от партии радикалов, разумеется не ударился в коммунизм, как это случилось со многими друзьями Жиля. А вот жена его сбежала с Сирилем Галаном.
Жиль был просто поражен: конечно Антуанетта никогда не любила мужа, но эта снежная королева и к Галану не питала никаких чувств. Кроме того, она любила роскошь. Однако родители почти ничего ей не оставили, а у Галана практически ничего не было. Жиль был уверен, что этот роман — ненадолго.
Поскольку Жиль никогда не ссорился с Клерансом, в один прекрасных день он пригласил его на ужин. Клеранс явился. Лорен тоже. Отношения Клеранса с Лореном развивались по той же схеме, что и у Жиля: Клеранс забавлялся, отражая поверхностную, но изобретательную критику горе-марксиста, а Лорену доставляло удовольствие испытывать на нем, как и на всех окружающих, свою способность влиять на людей.
Клеранс почти в полной мере оценил Полину: в ней было нечто колоритное, что всегда нравилось ему в женщинах. Полина не осталась безразличной к этим знакам внимания. Вскоре начались разговоры о политике.
Поначалу, точно сговорившись, ни Жиль, ни Лорен даже не упоминали "Апокалипсис", старательно обходя эту скользкую тему. Жиль прекрасно знал, с каким презрением относился Лорен к его работе — деятельность приятеля вызывала у него точно такие лее чувства. Однако время шло, и молчать об этом стало немыслимо. И в один прекрасный день Лорен, словно не подозревая, чем занимается теперь его приятель, вдруг поинтересовался:
— Чем же ты думаешь заняться, раз ушел их Министерства?
Жиль чуть не подскочил, но сумел сдержаться.
"Апокалипсис" начинал пользоваться некоторым успехом. Есть во Франции особая, хотя и немногочисленная категория читателей, жадно накидывающаяся на любой опус, в котором политические рассуждения подаются под литературным соусом. Это довольно необычно, а все необычное с восторгом принимается безответственной элитой, привыкшей относиться к общественным явлениям как к чему-то бесконечно далекому и неведомому, достойному лишь вполне поверхностных сожалений и расшаркивания то справа, то слева.
Поэтому, чтобы ни писал Жиль в своих памфлетах, это расценивалось лишь как литературный замысел. И сам автор не возражал против этого, отнюдь не претендуя не немедленный результат. Безжалостные и скрупулезные наблюдения за жизнью Министерства и парижского света перемежались в его статьях с итогами долгих раздумий об истории и философии, с отголосками былых бесед с Карантаном. Словом, он окунулся в ту традиционную полемику, которую вот уже более ста лет ведут во Франции ярые противники современности от де Местра до Пеги, воспаряющие к высочайшим, но совершенно бесплодным вершинам духа. Отбросив партийный жаргон и обратившись к лирической форме, вводившей в заблуждение не только читателя, но и самого автора, Жиль яростно ополчился и на капитализм, и на демократию, и в то же время — хотя и в ином ключе, — на механицизм и сциентизм.
Он отчетливо понимал, что все эти средства могут перекроить политику лишь за счет всевозможных недоразумений: судьбы Европы заботили его больше, чем участь Франции, а судьбы мира — больше, чем будущее Европы. История интересовала его куда больше, чем современность. Он познал видимый успех, принимал комплименты своему стилистическому дару и был убежден, что оказался в совершенно необычайном положении.
Во всяком случае, полностью отказавшись от буржуазного декорума, он обеспечивал себя и Полину не хуже какого-нибудь честного трудяги-рабочего высокой квалификации.
Прежде, когда он только познакомился с Клерансом и Галаном, ему казалось, что лишь из амбиций человек может полезть в политику. И работа, затраченная на реализацию подобных амбиций, казалась ему пустой тратой сил. Поскольку в современном обществе социальная лестница была упразднена, то стремление достичь вершины превращалось в бесконечное и бесцельное восхождение. Постепенно в душе Жиля нарастало желание взорвать общество, навязавшее ему столь безотрадное будущее. И если в бытность свою мужем Мириам он наблюдал за крысиной возней парижского света сначала с недоумением, затем с затаенным юмором, а под конец с яростным сарказмом, то теперь в его душе зрела ненависть.
Ему казалось уже, что невозможно жить дальше, не пытаясь причинить этому обществу как можно больше вреда. Но как все-таки утолить эту ненависть? Литературным трудом. Молитвой. Однако нельзя же в самом деле молиться против! во вред! По сути "Апокалипсис" был памфлетом, и в каждой его фразе яростные нападки чередовались с экстатическими дифирамбами давним прописным истинам.
В то же время Жиль желал и предвидел нечто совсем иное. Но что именно? Он искал наугад, наощупь. А сам пока довольствовался молитвами.
И когда Лорен лукаво поинтересовался, что же он собирается делать дальше, Жиль ответил:
— Молиться. Всякий раз, когда я пишу статья для "Апокалипсиса", я творю новую молитву.
Лорен уставился на него, и глаза его были пусты, как некогда
