Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Прежде всего ее поразило, насколько по-разному говорил он о ее постепенном самоотречении и затаенной непокорности. В конце концов она нащупала ритм, связавший воедино одно и другое, и отдалась ему, точно мерной череде морских волн.
Жиль рассказывал Полине о своей жизни, а девушка наслаждалась изнеможением. Для этой бесхитростной души его рассказ был колдовским любовным напитком, с каждым словом становившимся все крепче и насыщеннее. В его словах она различала нечто такое, о чем сам Жиль даже не подозревал: нарастающую и почти невыносимую для нее наполненность. Но душа ее, наделенная дикой первозданной силой, не ведала ни ущербности, ни сомнений.
Освободившись от жутких городских тряпок, Полина оказалась гибкой и сильной. Однако жизнь уже наложила на нее свой отпечаток. Это смуглое, мускулистое тело, природой предназначенное цвести и плодоносить уже несло печать преждевременной усталости. Жиль видел в этом позорное клеймо прошлого Полины и терзался ревностью и состраданием.
Он не сомневался, что за годы мытарств ей в полной мере довелось изведать грубость и деспотизм случайных любовников; он опасался, что теперь в ее глазах выглядит чрезмерно слащавым и нарочито добропорядочным. Когда же он довольно грубо высказал ей свои сомнения, Полина растерялась, но постепенно свыклась с его резкостью.
— Да нет же, ты мне нравишься.
— Я прекрасно вижу, что это не так.
— Разве ты не понимаешь?
В постели у них не ладилось, но Жиль видел, с каким трепетным вниманием, с какой неизбывной пылкой благодарностью принимает она каждое его движение, каждое слово. Этот порыв, толкавший к нему женщину, — свидетельство ее полного самоотречения и жертвенности, — вновь волновал и трогал его. А первопричиной было неосознанное и безоглядное влечение к ней, возникшее у Жиля с первого взгляда, с первой встречи. Как видно, былая, а вернее сказать вечно юная сила по-прежнему таилась в нем.
III
Жиль привез Полину в Париж и занялся поисками квартиры. Ему повезло: в глубине старинного дворика на острове Сен-Луи он наткнулся на квартирку, о которой не смел и мечтать. Комнат всего две, но зато — большие, квадратные, с высокими потолками. Он перевез туда мебель из квартиры Полины, — ту, что была не слишком уродливой. Остальное, в том числе и ее драгоценности, они продали.
Теперь Жиль задумался, что делать дальше. Он не мог причислить себя ни к одной категории людей, ни к одной из существующих группировок.
На первый взгляд за последние месяцы он отдалился от политики, в которую никогда по-настоящему и не вникал, даже когда работал на Кэ д'Орсе. Но по опыту его жизни в пустыне можно было с уверенностью сказать, что через призму дикой природы и уединения он неустанно размышлял об обществе, и только об обществе. Однако, как он вынужден был признаться самому себе, понимание его не стало глубже, а мысли не обрели связности. Загадки религии и философии наряду с таинствами поэзии по-прежнему оставались для него тайной за семью печатями; Жиль уже отчаялся разгадать их — нужно было смириться и принять их в социальном контексте, постигая эти понятия через политическую грамоту.
Жизнь не поддавалась расшифровке и ускользала от него в неведомые дебри, оставляя взамен лишь огромную свалку — политику. Но из этого отвала сырой породы он выбирал драгоценные самородки, превращавшиеся в редкий драгоценный металл после переплавки в горниле его аскетического пыла. Ему страшно хотелось найти достойное выражение для своего отношения — снисходительного и слегка презрительного — к дежурному набору современной философском мифологии: понятиям Родины, Класса, Революции, Государственной машины и Партии. Такое самовыражение было для него все равно, что молитва. По мере того, как он мужал, из глубин его существа медленно проступала та сила, присутствие которой он ощущал в себе еще на войне — сила молитвы.
Нужно было создать свою собственную молитву.
Он не собирался писать ради того, чтобы его читали. Просто он должен бы последовательно пройти каждый этап внутреннего становления. Но хотелось ли ему, чтобы этот процесс по-прежнему оставался скрытым от чужих глаз? Пожалуй, что нет, хотя и считал, что именно молитва "про себя" является самым надежным способом приобщения к мировому разуму. Это подразумевалось в его высказываниях, типа: "Говорить стоит только со стенами". Жиль лишь сожалел, что его внутренняя речь ограничивается такими стертыми и незамысловатыми языковыми средствами, как газетный язык. Но хотя он всласть критиковал за это современную эпоху, неспособную создать более обширного языкового поля, он отнюдь не собирался отказываться от этого инструмента, тем паче, что иного у него и не было.
К тому же нужно было содержать Полину и себя самого. Жиль вновь оказался перед извечной дилеммой, знакомой по годам супружеской жизни с Мириам. И если он не хотел, чтобы Полина превратилась в новую Мириам, ему следовало самому продаваться хозяевам нынешних кормушек.
Любая писанина продается. Есть специальные места, где такая работа принимается, покупается и перепродается: издатели продают ее потиражно, владельцы газет — постатейно; на конференциях ее зачитывают вслух. Вся эта купля-продажа происходит в домах, куда нужно сначала позвонить у входа, затем подняться на лифте, представиться, изложить свое дело, поторговаться. Все это никак не соответствовало привычкам Жиля, не укладывалось в его понимание — он отличался чисто кошачий чистоплотностью и брезгливостью.
Выход нашелся, но, как всегда окольными путями. В свое время Жиль уже отсылал свои неудобоваримые обзоры Вертело, и подобная дерзость с его стороны была не только проявлением социальной незрелости, но и завлекательным маневром; и вот теперь, руководствуясь точно такими же побуждениями, он решил в одиночку делать газету.
Лентяи так стараются избежать какой-нибудь одной трудности, что тут же влипают в другую. Жиль взвалил на себя всю ту работу, от которой запросто избавили бы его промежуточные звенья. Но он изо всех сил избегал любых контактов, любых неприятных сделок и вообще всяческой грязи. Без лишних проволочек он отыскал какого-то печатника, кое-как сговорился с ним, выбрал бумагу, формат и шрифты. Узнав, что нужно поставить в известность правительство о создании нового "органа" и подтвердить свою ответственность перед лицом общественности, он отправился в Коммерческую палату. Там, перед листком декларации, он растерялся. Как же назовет он свою газету? И вдруг из глубины сознания всплыло нужное слово:
