Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Проштудировав платоновские "Законы", Жиль полагал, что созерцание становится плодотворным и творческим только в том случае, когда опирается на действия и поступки, в которых участвует все общество, нет идеи вне красоты, а красота немыслима, если ее не поддерживает весь социум, вновь открывший божественный закон меры и равновесия. Ограничение потребностей элиты, равновесие материальных сил с одной стороны и равновесие сил телесных и духовных -с другой. Аскетизм, присущий монаху, но в то же время атлету и воину.
Такой была Греция. Такой была средневековая Европа.
Мир ислама, в который он теперь погрузился, даже искалеченный колонизацией, вызывал в памяти Жиля вечное золотое равновесие, отчасти восстановленное нынешними последователями Шарля Морраса[15].
Полуобнаженный, довольствуясь минимумом воды и пищи, Жиль проводил время в прогулках под палящими лучами солнца или посиживал в свежей, целомудренной тени, внутренне соглашаясь с офицерами южного корпуса, которые больше доверяли суровым речам людей, склонившимся пред величием пустыни, чем обильным словоизвержениям, одержавшим верх в Париже. Жиль мечтал, чтобы в один прекрасный день европейская цивилизация остановилась наконец, как некогда остановились цивилизации Азии, и чтобы в воцарившейся тишине слышались только одни звуки музыки, или звон мечей, скрестившихся на какой-нибудь дурацкой дуэли, или чуть различимый шорох поэтического пера, бегущего по странице. Довольно, хватит прогресса. Если и можно чего-нибудь ожидать, — то лишь от праздности.
Жиль мужал; что за благодать это первое затишье, предвещающее великие утраты и свершения!
Он вернулся в Алжир. Идиотский город, с призрачными, раскаленными добела домами, город, где цивилизация неминуемо будет расплющена солнечным жаром, как жестянка, хрустнувшая под его каблуком. Алжир, похожий на любой город мира — со своими кинозалами, кафе и банками. Жиль задержался там на несколько дней, наслаждаясь нелепостью городской жизни, ее абсурдностью и безумием — газеты, угольные кучи, бывшие кочевники, попавшие в ловушку цивилизации и теперь уныло слоняющиеся по улицам в шлепанцах на босу ногу.
Однажды он заглянул в какую-то чайную. За столиком сидели две женщины, одна — так, ничего особенного, зато вторая...
Глаза — точно угли, движения порывистые, летящие. Настолько, что это могло показаться провинциальной манерностью, если бы детская стремительность и воодушевление не были ее естественным состоянием. В томных очах этой золотисто-смуглой брюнетки то и дело вспыхивали искры, гордая головка вскидывалась, высокая грудь вздымалась. В облике ее странным образом сочетались пышность форм и болезненная хрупкость. Одета она была ужасно: не то романтическая дурочка в духе мадам Бовари, не то кокотка, стремящаяся вырваться из своей среды. Судя по всему — из местных. Она глядела на Жиля с той диковатой дерзостью южанки, дочери Средиземноморья, в которой есть нечто затаенно-девическое.
Они столкнулись на выходе из этой маленькой смешной чайной, где квохчущие дамочки манерно попивали чай. Девушка сама повернулась к Жилю, иначе со стороны могло показаться, что он преследует ее — а в городе это всегда выглядит довольно нелепо. Жиль проговорил: "Какая вы красавица", и от этих слов лицо незнакомки озарилось той счастливой, блаженной улыбкой, которая яснее всего говорит, что женщина уже тает от страсти и неги. Девушка была явно ему благодарна за прямоту.
— Теперь я не могу поговорить с вами, но завтра утром...
Незнакомка назначила Жилю свидание воле мечети Мустафы. Там они и встретились.
Когда она улыбалась, то выглядела совсем юной, почти девочкой; чисто детской была и решимость, с которой она кинулась в свой каприз. Она сказала, что ее зовут Миртиль, и Жиль пришел в ужас. Так он ей и заявил, и тогда девушка призналась, что на самом деле ее зовут Полиной. Ну, это еще куда ни шло.
Полина была кокотка, но это было не особенно страшно, потому что в ней была примесь испанской крови. Будь она чистокровной француженкой, ее принадлежность к древнейшей профессии оказалась бы непоправимой: вся ее человеческая сущность неминуемо скукожилась бы до примитивнейшего набора мелких ужимок, словечек и мыслишек, почерпнутых из мутных кладезей буржуазной премудрости, с помощью которых самый буржуазный, самый мещанский народ в мире, уж коли берется за ремесло кабатчика или шлюхи, то старательно возводит основы своего материального и морального благополучия. Девушки из рабочих семей и семей мелких чиновников идут в содержанки отнюдь на ради куска хлеба — работая на заводе, они смогли бы зарабатывать не только себе на хлеб, но и на масло, нет, их толкают к ремеслу шлюхи те же мотивы, какие побуждают всех обывателей, как мужчин, так и женщин, стремиться к выгодному брачному союзу. Есть в этом что-то от лотереи, от обоюдного пари.
Но для Полины самым главным в жизни была любовь. Жиль считал, что это в ней говорит испанская кровь. По его наблюдениям, испанцы еще не омещанились. Девушка была от природы одарена натурой сильной, даже неистовой; ее удивительная страстность служила противоядием против всей той пошлости, которой она незаметно нахваталась. У нее была собственная гордость, и она привносила ее даже в страсть. Она хотела любить и быть любимой, считая это своим женским предназначением. Для нее это было куда важнее денег. Думала она и о своем положении в обществе, но лишь опосредованно, лишь в связи с возлюбленным, о котором мечтала. В ней не было ни хитрости, ни расчета — один только порыв.
Жиль был очарован. В Полине он вновь обрел все те качества, которые он так любил в одной женщине десятью годами раньше; чистый и суровый взрыв темперамента, непринужденное, бьющее через край самоотречение. Но тогда, в Бельфоре, это чудо продолжалось лишь несколько недель.
Тем не менее он старался не обольщаться, прекрасно понимая, что все еще выглядит богатым бездельником и в глазах содержанки — типичным папенькиным сынком. Конечно, вполне могло быть, что он нравился ей сам по себе, но наверняка известное очарование придавали ему деньги, в которых, как считала Полина, у него нет недостатка. Ведь поначалу он сам разыгрывал перед ней богача. А девушка с радостью уверовала в это. По-видимому, она считала, что состоятельный человек непременно наделен особым благородством. И не сомневалась, что деньга у него есть, поскольку деликатность и благородство сквозили в каждом его слове и жесте. В кино она всегда
