Припрятанные повести - Левитин Михаил

— Но 

вы

 же на могилу летите!

— Такое случается. Мы, фейерверкеры, — тоже земные люди, вот смотрите… — Он зарычал и полез на деревянную изгородь. — Я медведь, глядите, чудо, медведь! Как в «Дубровском»! На цепь меня посадите, я — медведь!

— Осторожней, — сказал один из своих. — Здесь шуток не понимают.

Но Петя, уже устроившись на перекладине, вынул папироску и крикнул девушке:

— Перебежчица, дай огня!

— Я тебе сейчас дам огня, — вскочила она. — Немедленно спустись, а не то я тебя!

— Эх вы, — сказал Петя. — В тюрьму посадите? В камеру без суда и следствия? Мир изменился, господа! — завопил он. — Как видите, мир изменился.

Девушка побежала куда-то и тут же вернулась с двумя увальнями. Глядя на них, сомнений, что это были турки, не оставалось. Они вошли в резервацию и попытались до него дотянуться.

Забравшись еще выше и заметив, что любопытные подходят и подходят, Петя сделал страшную рожу и, укусив решетку, сказал:

— Я горилла, я орденоносный горилла. Глядите!

И в несколько прыжков оказался в другом углу. Затем, едва держась, стал выделывать в воздухе невыразимые и бесстыдные движения.

— И в Стамбуле, и в Константинополе

… А

 ну, подпевайте! — крикнул он изумленным попутчикам.

И те, набравшись дерзости, вспомнили эту старую, 

невесть

 откуда взявшуюся песню и завыли нестройно: «Мы сидели и картошку 

лопали

».

— Танцуйте, танцуйте! — кричал в восторге Петр с высоты, и его восторг был так силен и неправдоподобен, что даже полицейские задвигались в каком-то странном ритме, пытаясь его поймать. Окружившие клетку зрители отбивали ритм ладонями.

— Да вы шоумен! — крикнула девушка. — Я вас по телевизору видела! Он известный шоумен, — обратилась она к полицейским. — Он здесь такой карнавал устроит, если мы их не выпустим.

Петя в это время сделал сложное па специально для аплодирующей толпы зрителей.

— Я шоумен! — кричал он под нестройное пение сокамерников. — Я пушкинский шоумен, я медведь Троекурова. Держу пари, что не помните, я Дубровский, меня на цепь посадить надо. «Там чудеса, там леший бродит…» Как дальше? Не может быть, чтобы и это забыли, политика из вас мозги вышибла.

— «Русалка на ветвях сидит», — тихо сказал кто-то.

И тогда он спрыгнул.

— Русалка сидит, — повторил он, — ладно. Наигрались. Я 

к

 своим опаздываю, а здесь транзитом. Открывайте, мы все почти интеллигентные люди, когда совсем-совсем трезвые. Открывайте!

Один из полицейских что-то сказал девушке, она вынула из сумки документы, вошла в клетку и отдала их тому, кто кричал про геноцид.

— Разбирайте и убирайтесь! Нечего тут цирк устраивать!

— Спасибо, брат, — сказал четвертый Петру. — А то, может, со мной, в пять звездочек?

— Нет, — сказал Петя, — меня 

мои

 ждут.

— Улетел ваш самолет, — сказала девушка. — У вас 

шенген

 в паспорте, через Грецию можно.

— А через Сирию, — спросил Петя, — где головы рубят, нельзя?

— Можно. Только если через границу пешком, — огрызнулась она. — Ну, хватит 

дурака

 валять. 

Переоформитесь

 на Грецию, быстрей будет.

И он, пожав руки попутчикам, чувствуя их невероятно близкими себе людьми, без скандала, без шума вдруг неожиданно понял, что через Грецию действительно быстрее.

Неухоженный, небритый, одинокий — таким он вошел в Афины. И сразу понял: свой. Не хватало слез. Но вызвать слезы — плевое дело. Он умел жалеть себя. Неважно откуда, зачем — свой. Такой же грек, как все. Любой неприкаянный может считать себя греком.

— Здравствуйте, греки! Как ваши успехи? — обращался он ко всем и ни к кому, уверенный, что его все равно не поймут.

Симпатий он ни у кого не вызывал, но интерес определенно. Неухоженный, небритый, одинокий. Археологический облик. Старость его обещала быть красивой.

«Я здесь был, — сказал он себе. — Я уже был здесь когда-то».

Но вот зачем, вспомнить не мог. Сел на ступеньки, снял туфли; носки, пропахшие аэрофлотом, бросил в урну, связал туфли шнурками, повесил на плечо и пошел себе босиком.

— Раньше все греки ходили босиком, — объяснял он встречным. — Они подражали философам.

Нельзя сказать, что по горячему асфальту ходить босиком приятно, но всему на свете он предпочитал неудобства.

Степенно, как пожилой крестьянин, он посмотрел на солнце, это было греческое солнце, оно могло напомнить, что он здесь делал когда-то, к кому приезжал. Проклятая привычка — расставаться с воспоминаниями за ненадобностью, 

нет

 чтобы приберечь на всякий случай. Он крутил тогда брелок с ключом от 

замка

 — какого?

Он выпил в палатке стакан красного вина, чтобы вспомнить, тут же хозяин налил второй стакан, денег не взял, Петя всунул ему туфли на прощание, хозяин долго сопротивлялся, но после еще одной распитой бутылки все-таки взял.

Что за брелок? От какого замка? Кто его подвесил? Даже дома он забывал брать ключи, пришлось заказать лишние и раздать добрым знакомым.

Несомненно, он жил здесь раньше, хотя и недолго. Ногам было легко без обуви.

— Я провожал кого-то — куда? Смуглое лицо, рыжие волосы, все время хохотала, чем я так ее рассмешил? Теперь она старуха и сама ничего не помнит, хотя два склероза надежней, чем один.

— Вы хотели вернуть мне ключи? Давайте, я их возьму.

Старик стоял на ступеньках перед театром.

— Вы еще помните меня, боже мой! — Петя схватил руку старика и поцеловал. Тот не отдернул руки.

— Вы были заносчивы и великолепны, — сказал старик. — Вы хотели вернуть нам Гомера, но вам не позволили. Вам предложили Чехова.

— Но я хотел только Гомера, я помню, я помню все: как приехал, как меня, мальчишку, встречали в аэропорту всей труппой. Я и 

Папатанасиу

 помню, она была маленькой тихой женщиной.

— Только не на сцене, — сказал старик. — И вы это объявили ей в первый день, вы сказали: «Спасибо, что вам понравился в Москве мой 

спектакль

 и вы отобрали меня, но я хочу ставить Гомера, я хочу ставить его в театре Диониса, и чтобы обязательно рядом с актерами были львы и прыгали через огонь. Чтобы бойцы сражались со львами, чтобы змеи обвивали обнаженные тела бойцов, и только тогда может крикнуть ваша великая актриса, как только она одна умеет кричать, когда гибнет мир, когда умирают лучшие 

из

 лучших, обманутые богами»…

— Я тебя слушал 

завороженно

, — сказал старик. — Но когда ты ушел спать в комнату, от которой не отдал мне ключи, директор сказал: «Да, он талантливый мальчик, может быть, даже гениальный, но он сумасшедший, и мы не можем разрешить ему ставить спектакль. Надо показать ему Афины. Ты, Антигона, пойдешь с ним в город и сделаешь все, чтобы он забыл о своем замысле и оставил Гомера нам. 

Боги, клоуны, львы, змеи — это, конечно, великолепно, но мы нуждаемся в куске честно заработанного хлеба, мы сами чудо, нам не нужно чудес, пусть возвращается в свою страну, где чудес не хватает».

 И еще он добавил, что трагедию надо ставить тихо и просто.

«Тихо и просто»… Так вот откуда 

рыжая

 с темным лицом и зелеными глазами! Они задержались в городе дольше, чем рассчитывал директор.

Она позволила ему расчесать ее волосы, которые он свалял ночью как солому, она разрешала ему сыграть с ней Гомера и кричала куда прекрасней, чем 

Папатанасиу

, да и не нравилась ему эта 

Папатанасиу

, потому что в Москве всем понравилась, а он не хотел быть как все.

 Такое это было для него время…

— Вы у нас снова что-нибудь поставить хотите? — спросил старик. — Как же так? Вас пригласили, а сами уехали, не может этого быть!

— Может, — сказал небритый запущенный человек. — Да я бы и не ставил ничего, я больше театр не люблю.

Оба умолкли, и театр за их спиной умолк, и звезды на небе задумались — выходить им или нет.

— А что ты любишь? — сурово спросил старик, решительно перейдя на «ты».

— Мир люблю. Я весь мир бы переставил, но Бог меня к себе не приглашает.