Припрятанные повести - Левитин Михаил

— Как же? — сказал он. — А маленький?

— Берите, берите! Он эту соску не очень любит! Да, Ванечка? — спросила она у ребенка, уже успевшего заменить соску пальцем. — Он у меня спокойный.

Ей было интересно: зачем ему соска?

Он взял и сунул соску в рот. Дама вся затрепетала и обмякла, откинувшись, ребенок схватил ее за край блузки, чтобы не свалиться.

— Вы что, извращенец? — спросила она и только попыталась крикнуть, как он, угадав ее намерения, сказал:

— Нет. Я артист, я так пошутил. Неудачно, да? — и вынул соску изо рта, чтобы вернуть.

— Ой, вы 

малахольный

, — сказала она. — Вы совсем 

малахольный

. Вас лечить надо! Зачем вы мне соску суете? Что я ребенку после 

вас

 ее дам? Подавитесь вы ею!

Кажется, она заплакала, он не понял, потому что она прижала ребенка и отвернулась.

— Я ошибся, — сказал он. — Простите, я на родину лечу к родителям, давно на могиле не был, представил себя маленьким.

Она молчала.

Двумя рядами сзади удивлялся коньяку его покойный друг, не понимая, откуда взялся коньяк. Через проход в кресле замерла женщина, не понимая, откуда он сам взялся, но тут сама жизнь пришла на помощь.

Где-то двумя рядами сзади, 

наверное

 рядом с Женькой, вскочили два человека и, обернувшись друг к другу, схватились, будто поддерживали в воздухе, выкрикивая матерные слова, чья-то жена кричала, выдергивая за рубаху одного дерущегося из брюк. 

Стаей вскочило еще несколько — в разных концах самолета — недовольных тем же, возможно, пьяных, предполагалась разборка в воздухе, требовалось его участие, он тоже вскочил, но тут же представил себе, на какой высоте происходит эта грозная людская вспышка гнева, в каких неправдоподобных условиях, и голова его закружилась, ему стало жалко и этих людей, и полненькую с ребенком, и родителей, и своего друга

, и многих еще. Вокруг звали стюардессу на разные голоса, но что могла сделать женщина-стюардесса с этой разбушевавшейся 

шпаной

? Без него здесь было не справиться.

И тогда он свистнул. Свистнул, как конь заржал, так умел свистеть только он, когда хотел подмять под себя — толпу, невнятицу, неразбериху.

И они остолбенели. Им показалось, что нарушилось что-то в моторе и самолет сейчас вместе с их матом, женами, багажом сорвется и полетит в бездну.

Все смотрели на него.

— Ну не здесь же, — сказал он, — не в облаках. Дай бог, долетим до Стамбула, там и разберетесь, — и крикнул зычно: — Коньячку не желаете?

Стюардессы кучкой бросились к нему.

— Алкоголь нельзя, алкоголь нельзя! Вы взрослый человек, перебудоражили весь самолет! Зачем вы свистите, кто вам позволил?

— Он вообще ненормальный, — сказала 

полненькая

. — У Вани моего соску отобрал.

Все посмотрели, привстав, и увидели в его руках соску.

— Ты как себя вообще чувствуешь, мужик? — подошел кто-то из кабины пилота. — Успокоительного не требуется? Придется тебя полиции сдать в Стамбуле.

— Надо было лететь прямо домой, — сказал он. — Зачем вам берег турецкий?

— А это уже совсем не ваше дело, — сказала стюардесса, отбирая у него соску и заталкивая его в кресло. — Ведите себя как полагается!

Он хотел спросить, а как «полагается», если они все умерли — и родители, и друг, которому он послал коньяк, но вспомнил, что от его неосторожных движений самолет может рухнуть, скрутился калачиком в кресле и 

тут

 же уснул.

Крошечная резервация была выгорожена в аэропорту. Пятеро мужчин томились в ней недоуменно. Распри были забыты, теперь в них проснулась солидарность.

Высокая деревянная решетка отделяла их от пассажиров, свободно передвигающихся по стамбульскому аэропорту. Иногда те, кто на свободе, останавливались и с интересом их разглядывали.

Девушка-полицейский сидела за столиком, попивая кофе, и 

глазела

 неодобрительно, в упор.

Она была по-турецки носата и черноволоса.

— А говорили турчанки красивые, — сказал один из пятерых. — Вот почему они 

своих

 в паранджу кутают!

– 

Пялится

, зараза! Паспорт верни!

— Геноцид, — сказал другой путешественник. — Геноцид это называется!

— Что это? Откуда ты такое слово знаешь?

— Я армянин по отцовской линии, мне ли не знать!

— Ты армянин по 

отцовской

 и 

идиот

 по материнской, — сказал третий. — Вот подбросила жизнь попутчика, геноцид — это когда многих несправедливо убили, а здесь ты один.

— Все равно — мне больно, — сказал тот, что 

по

 отцовской.

— Я им говорю: «У меня путевка с четырнадцатого, я к вам отдыхать приехал, а вы меня в клетку».

— Значит, один день просрочил, — заметил пятый. — Денег они не вернут. Как ты думаешь, чудило, деньги вернут?

А у Пети в голове уже час вертелось: «И в Стамбуле, и в Константинополе мы сидели и картошку 

лопали

».

Есть действительно очень хотелось. Ему были не очень симпатичны соседи по резервации. Он вообще не понимал, откуда они взялись, и вместо ответа заорал: «И в Стамбуле, и в Константинополе!»

— Да ты больной на целую голову, — сказал первый. — Нас из-за тебя не выпустят!

— Нас из-за него взяли, — сказал второй. — Кто ты такой, в конце концов, откуда взялся?

— Я на могилу лечу, — сказал Петя. — У меня как-то все не ладилось в последнее время, я не понимал из-за чего. А потом понял: давно своих не навещал.

Он достал бумажник и вынул из него фотографию двух людей — мужчины и женщины. Женщина улыбалась, как он сам, мужчина смотрел на нее, очарованный этой улыбкой.

Все подошли и взглянули.

— И давно умерли? — спросил третий.

— Отец — двадцать пять лет назад, мама — года четыре.

— Не скажешь, — произнес «геноцид». — Мать — да, но отец как живой! Надо навестить, ты хороший сын.

— Туркам объясни, кто плохой, кто хороший, — сказал первый. — Они тебя быстро 

уконтрапупят

.

— Не турки — наши!

— Кому это 

наши

 — наши? 

Каких

 это наших ты имеешь в виду!

— Ну, родину твою!

— Моя родина тебя не касается, она у меня есть, а у тебя что есть? За что ты воюешь?

— Я воюю? Я не воюю.

— Посмотрим, как тебя уговаривать будут, 

калашникова

 в руки — и конец!

— Это кому конец? Это тебе конец, если я с 

калашниковым

!

— Скажи ты ей, — взмолился третий Петру. — Пусть клетку откроет, паспорт отдаст!

— А ты сам скажи, — предложил Петр. — Про геноцид, про Армению, журналисты набегут.

— А ты останешься здесь на фотографии 

пялиться

? Хороший сын.

— Прекратите, — сказал второй. — Ты ей по-английски скажи, что выпускать нас пора, а то мы у них здесь Октябрьскую революцию устроим!

– 

Ишь

 напугал! Устроишь у них, как же! Они умные.

И один из томящихся подошел к решетке и потряс ее:

— Хлипкая. Давай ломать ее, 

пацаны

!

— Я тебе сломаю, — произнесла девушка-полицейский на русском языке с малороссийским выговором, не выпуская из рук кофе. — Прямо отсюда в тюрьму!

– 

Наша

, — поразился второй. — С таким носом! Ты откуда?

— Представь себе, из Мариуполя.

— Врешь, это я сам из Мариуполя, а ты, 

дура

, позови главного, пусть позвонит в посольство.

— Ваши личности нас не интересуют. Попросили подержать, пока вы в себя не придете.

— А кто мне за путевку заплатит? У меня с четырнадцатого путевка!

— Скажите, — спросил Петя, — а мой самолет ждать будет? У меня в Стамбуле пересадка. Я транзитом на кладбище.

— Ваш самолет улетел, — сказала девушка. — Без вас улетел. Он раз в месяц летает. Куда я вас дену?

— Вы меня в Курдистан отвезите, — сказал Петя. — У меня однокурсник был курд. Если не казнили, очень известным человеком стал. 

Касем

 

Моххамед

 Ибрагим. Талант.

— Все вы таланты, — сказала девушка. — Наблюдай тут за вами. Вы-то сами кто?

— Фейерверкер, — сказал Петя, — устроитель всяческих безобразий, фестивалей, праздников. Вы радоваться любите? Вот я и радую!