Припрятанные повести - Левитин Михаил

Они полетели в 

Рио

. Он и его первая, избалованная жизнью, не знающая своей участи любовь.

Всего на несколько дней, пустяк, она так давно хотела в Бразилию на 

Копакабану

, она так никогда не бывала в 

Рио

, что делала в Афинах, почему не с мужем, он так и не успел спросить.

Боль прошла. И справа, и слева. Да была ли она вообще, эта придуманная им боль?

— Чем ты занимаешься? — спросила она в полете. — Не хочешь — не говори. Может, ты черт, может, притворяешься, ты всегда был сам по себе, ничего нельзя узнать! Да, у тебя была какая-то мечта! Ты не говорил какая, она удалась?

— Нет, — сказал он. — Я неудачник.

— Не говори мне этого слова! Ненавижу неудачников. Я не умею жалеть. Скажи, что ты пошутил!

— Ну конечно, какой неудачник, если я встретил тебя!

— У тебя, наверное, проблемы с деньгами, ты не сумел разбогатеть, ничего, я скажу мужу, он тебя устроит, что ты умеешь делать?

Он хотел сказать, что умеет помнить глубоко и сильно, что, как земля, хранит в себе такое количество всеми забытых людей, что больше ни на что времени нет. О своем главном занятии совсем не хотелось говорить.

— Подожди! Я что-то слышала о тебе лет двадцать назад, в Кливленде, у меня дом в Кливленде, не у меня, у бывшего мужа, та актриса русская, она пела в этом городе для русских, а потом моя мама повела ее к нам, как же, мы были самым богатым домом в этом захудалом городишке!

И там я спросила ее о тебе, знает ли она, куда ты делся, почему о тебе ничего не слышно, а она засмеялась и сказала, что ты даже очень никуда не делся, что ты знаменит, я только не помню чем, рассказала, что женат на прославленной актрисе, у вас дети, и тогда я пошла в кабинет мужа, он слыл лучшим юристом этого

 

занюханного

 городка, полезла на антресоли и достала две связки твоих писем, там ты писал ко мне, когда уехал, там только обо мне, столько любви, я догадывалась, что тебе не везет.

— Да, но мне повезло с тобой, — сказал он. — Остальное не в счет.

— А помнишь? — Она неожиданно для себя покраснела. — Я так страдала, 

дура

, 

дура

, 

дура

, помнишь, как я спрятала у себя в спальне за шторой Витку, помнишь Витку, она тоже была влюблена в тебя, чтобы она увидела, как мы занимаемся любовью, мне хотелось похвастать тобой.

— Получилось? — спросил он.

— Не знаю… Оказывается, эта сумасшедшая плакала от стыда, пока мы занимались любовью. Ты был почти мой первый, заметил?

— Замолчи, — сказал он. —

Дура

 проклятая, ничего я не заметил, ты бы вспомнила, как 

там

 в багажном твои любимцы!

— Боже мой, — спохватилась она, — ты их помнишь, а я забыла, 

пойду

 проведаю. Принесут вино, мне бери белое, себе какое хочешь, а впрочем, можно водку и икру, ты любишь водку, что я спрашиваю, мне всегда казалось, что ты сопьешься!

«Не 

трынди

 ты, господи», — хотелось сказать ей, но она убежала к собачкам.

Чем она была хороша? Отсутствием смысла, в ней не было никакого смысла, не стоило расспрашивать, чем она жила все это время. Глупо!

Она не знала даже, кто такой царь Соломон, и это ее ничуть не смущало!

Еще в детстве взяла разбег на своих крепких ножках и не заметила, что пролетела уже три четверти дистанции.

Но вот до чего дошло, даже она, эта крошка, могла стать на время счастьем, потому что никого из прошлого не осталось, а нового он не хотел. Только детство. И так уверовал в это, что все города сравнивал с собственным детством, а любовь к себе — с отцовской любовью.

Почему он пятится назад от цели, откуда эта нерешительность, почему он не 

красит

 сейчас кладбищенскую оградку, не подметает остатком веника могильную плиту? Какое 

Рио

? Они даже не поняли бы, о чем он говорит. 

Рио

 — город, устремленный вверх, ты еще не прикоснулся к земле, но чувствуешь, как он дышит в брюхо самолета. Сколько лет назад имело смысл в нем побывать? Не хотелось.

— Искупаемся на 

Копакабане

, — сказала она. — И к делу.

Оказывается, 

было

 дело. Она решила купить в Бразилии ковры. Ей советовали.

Если бы кто-нибудь сказал ему, что он должен бегать по 

Рио

 с собачьим поводком в руке рядом с ней и следить, чтобы собачки не 

потерялись

… увидел бы его кто-нибудь, не поверил! Где же 

Рио

, где ты, бесполезный город!

Она его приодела как бразильца в прибрежном магазине, получила наотрез отпор только в одном:

— Никаких плавок. Купаться буду в трусах, это фирменный знак моего отечества!

— Мне стыдно за тебя, — начинала она вещать, и тут Петр, не дослушав, прямо в магазине расстегнул брюки, чтобы продемонстрировать ей трусы.

— Свинья, — кричала она. — Клоун! Теперь я знаю, чем ты занимался на родине и стыдился мне признаться, ты — клоун!

Она была почти права, он — клоун, только стыдиться этого было незачем. Так что купался он в трусах, а она в маленьком затейливом 

купальничке

 с кокеткой. И однажды он увидел небольшой рубец поверх груди, выглянувший из-под купальника.

— Что это? — спросил он. — Ты оперировалась?

— Ерунда, — сказала она. — Всё уже в порядке, я наблюдаюсь в Лондоне, ты знаешь, какие в Лондоне врачи?!

И сделала огромные восторженные глаза.

Ему же рубец этот не понравился. Но если ей нравится наблюдаться в Лондоне… Единственное, что сказал:

— Спрячь его, не стоит на солнце.

Но она только фыркнула и прикрылась одним из шпицев.

Теперь, прежде чем начать осваиваться в городе, он уже заранее чувствовал усталость, будто знал, что ничего толком не успеет, не поймет, а если поймет, не запомнит, незачем.

Никто не воскликнет: «Ты был в 

Рио

, счастливец! Ну и какой он, этот 

Рио

? Правда, Христос над городом, правда, мулатки лучше всех, правда, что 

Копакабана

 — самый большой пляж в мире? А 

фавелы

? Правда, что туда боится приезжать полиция? И на каждом шагу торгуют наркотиками? Правда? Правда?»

Правда, но он был способен рассказать только о коврах, о том, что 

Рио

, оказывается, почти как вторая Бухара, не стоило уезжать, город ковров, тяжелых от пыли, их столько, что ты не понимаешь, кто их покупает в такую жару, кому они нужны?

Оказывается, 

нужны

, нужны! И он бежал, держась за собачий поводок, вслед за ней и шпицами, не узнавая себя, послушно, как раб, бежал, прислушиваясь, как она стрекочет с прохожими, расспрашивая, где купить ковры, а те даже не понимали, что это такое, восклицая им вслед: «Сумасшедшая мадам, сумасшедшая!»

Ему хотелось ухватить ее за уши и попридержать, но она торопилась. Ковры, должно быть, ходовой товар.

— Что ты ищешь? — взмолился он, когда приказчики стали разбирать вторую кипу громадных, как листы металла, тяжелых от духоты и пыли бразильских ковров.

— Ах, ты все равно не поймешь! Ну, такой рисунок, знаешь, белое на 

голубом

. И все круглое, как обручи, и линии как спицы.

— Ты ищешь велосипед, — сказал Петя. — Давай купим два велосипеда и объездим весь 

Рио

!

— Говорю тебе, мне нужен ковер, 

голубой

 с белыми линиями. Их делают только здесь. В моей комнате на стене я повешу такой ковер.

— Здесь не комната нужна, а замок!

— У меня и есть замок. Четыре тысячи метров тебе мало? Обомлел?.. Я сама выходила его в одном из московских переулков. Там жили крысы и сторож. Трущобы! А теперь это замок! Мой муж учился вместе со мной в 

медицинском

, а потом стал приторговывать лекарствами, и дело пошло. Теперь у нас банк, сеть магазинов, и теперь, когда дело пошло, он готов меня бросить, представляешь? Черт с ним, пусть бросает! Наш-то замок записан на меня, он подкатывался, но вот ему — 

шиш

 получит, я буду жить в своем замке с коврами из 

Рио

 до смерти!

Статные молодцы работали в пиджаках, не было велено снимать при клиентах, пиджаки лоснились от пота, шли пятнами, Петя попытался помочь расстелить один ковер, но она не разрешила:

— Ты с ума сошел? Не хватало мне потерять тебя в 

Рио

, ты единственное, что осталось у меня от прошлого!