Припрятанные повести - Левитин Михаил

— Ну конечно, — сказала она, — кто может помешать тебе ходить в бардаки?

Но я не собирался в бардаки, как объяснить ей, что я искал 

Копакабану

, пляж вдоль горизонта, за бесконечной полосой океана, где юноши и девушки сидят на песке далеко друг от друга, а кажется, что они лежат рядом, где 

оркестрик

, играющий самбу, подходит к низкой изгороди маленькой таверны и поет тебе в ухо до тех пор, пока ты не раскошелишься, где

 я, наконец, воплощу свою мечту покорить этот край, нацепив очки с коричневыми стеклами и выйдя подбоченившись к самому океану.

Я и нацепил, я и вошел, и смело поплыл навстречу бетонной мощи волне, сплошь по всему направлению моего взгляда медленно идущей на меня, а я к ней, и все спаслись, прижимаясь к берегу, а меня волна поглотила вместе с коричневыми очками, вбив по плечи в песок, как черепаху, а когда она отошла и я вынырнул, все увидели сдавленного человечка с

 беспомощными близорукими глазами, 

неспособного

 ни вздохнуть, ни сказать хоть слово. Он, то есть я, хотел только одного — жить, потому что волна унесла вместе с очками жизнь. Все смотрели на меня с ужасом, а она подошла ко мне, когда я добрался до берега, и спросила:

— Почему у тебя вид такой 

дурацкий

, ты что, очки потерял?

Она и не заметила, что только что могла потерять меня, возвращаться пришлось бы одной!

Копакабана

 — чужое счастье. Я взглянул на маленькую грудь, чуть выбившуюся из купальника, и, увидев небольшой шрам на ней, что-то такое вспомнил из рассказов о Тане наших общих друзей, что-т

о о ее

 болезни.

Но ничего страшного не разглядел, царапина, все было на месте, как в детстве, будто не рожала, а она в своем лучшем бойцовском настроении. Мы поели вместе, я готов был уйти, но, казалось, ей не хочется меня отпускать. Нет, мы договорились, что встретимся в гостинице, но я чувствовал, она не хочет оставлять меня одного.

Но у меня были другие планы, правда, немного нетвердые с того момента, как волна вбила меня по плечи в песок, но были.

— А то пройдемся, — сказала она. — Я здесь 

приглядела

 магазин, где продаются карты 

Таро

, ты знаешь, что это такое? Карты судьбы, у меня дома много колод отовсюду, я собираю магические карты.

Еще одна 

дурь

!

— Хорошо, — сказал я, — пойдем. Но больше 

мы

 ни шагу не сделаем вместе, кроме гостиницы. Мне достаточно нашего детства.

— Интересно, — начала она, — а что плохого было в нашем детстве?

Но я так отчаянно замахал руками, что она затихла. Действительно, что плохого? Как я умолял ее, провожая домой, просунуть сквозь решетку перил в подъезде коленку, чтобы поцеловать?! Как раскладывал самые свежие мамины простыни, чтобы уговорить ее улечься на них, пока мои родители не вернулись из Крыма? Как она косыночкой прикасалась к моему лицу на балконе, а я держал ее за руки? Как я любил ее низкий, готовый прерваться голос, когда пела на школьных вечерах? Что плохого? Разве только когда она через несколько лет после школы отдалась мне вечером в траве на берегу моря в Аркадии и, когда я остался в нее, побежала в воду, боясь забеременеть, хотя до тех пор забеременеть не могла?

Вот этого момента почти не помню. Помню, что вернулся на другой день посмотреть, где же мы все-таки были, потому что место без людей на 

берегу

 мы искали в темноте долго, и, увидев замусоренное, оплеванное, давно всеми облюбованное, в окурках, понял, что я соблазнил ее первый раз там, где другие проделывали это давно, не придавая большого значения.

Нам вообще не везло. Когда в Измайлове мы снова забрались в чащу, всё в той же попытке быть, наконец, вместе, нас выследили дружинники, потребовали студенческие удостоверения и, пожалев, прогнали со свистом.

Нам не везло, потому что мы не должны были быть вместе. Никогда.

Наша встреча была случайной, я что-то такое выдумал в детстве, как выдумал сейчас про 

Эльку

, как женился на моей жене, выдумав, что она не может быть без меня, я что-то такое выдумал, что есть на земле женщины, неспособные без меня обойтись.

Рио

 — странный город, распахнутый, он открывает свою красоту всю сразу, и потом тебе трудно поверить, что это всё и есть, больше ничего не покажут, ты просто неспособен поверить, что тебе доверили всё сразу, ты подозреваешь, что главное все-таки скрыли.

А оно перед тобой, это главное. И девушка, спустившаяся с 

фавелы

, похожая на твою жену и на 

Эльку

 сразу, босоногая, с лоскутом платья, спутанным между колен, даже не взглянувшая на тебя. 

Она сидела на тротуаре в окружении семьи, подстелив не то простыню, не то скатерть, не то накидку, и что-то рассказывала своим, а потом стала ходить беспокойно, будто ждала, но так и не взглянула на меня, не отрывающего от нее взгляд, я был ей неинтересен, я был интересен только моей попутчице, и, когда однажды это стало известно всему миру из газет

, 

а я свидетель, молния ударила в сердцевину электростанции и обесточила город, свет погас, выключился кондиционер, я стал задыхаться во сне, как тогда на 

Копакабане

, и, держась за горло, выскочил на балкон в полную тьму южной ночи без единого огонька, мне показалось, что волна, не сумевшая поглотить меня, вернулась, чтобы накрыть этот город со всей его шпаной, 

фавелами

, босоногой девушкой, бедностью

 и весельем. 

Я совсем забыл, как очутился здесь, в этой душной ночи, способной принести не только смерть, а какое-то оплодотворение смертью, радость, что все, наконец, кончилось, как вдруг услышал, что в дверь кто-то отчаянно стучит, и, наверное, давно, стук прерывался, звуча все безнадежней и безнадежней.

Я на ощупь в полной тьме прошел к двери и открыл. Она сразу обняла меня.

— Я так боялась, — сказала она. — Я не спала всю ночь, ты не знаешь, что случилось, я так волновалась за тебя.

Эх, Танька, Танька, зачем ты умерла?

В пределах боли

Хороший вкус закупоривает воображение.

Самолет облегал его тело как презерватив.

«А я сам кто тогда?» — усмехнулся он.

Самолет зависел от его движений, 

от

 чуть-чуть.

Он старался не поворачиваться резко, не раскачивать самолет. Коньяк, приобретенный в аэропорту, пустил по рядам.

«Вот удивится Женька, когда догадается, кто его угощает!»

Он был уверен, что Женька сидит двумя рядами сзади. Незачем было думать, что его давно уже нет на свете.

Достаточно, что нет 

родителей

 и он сам летит навестить их могилу.

В пункте «Цель поездки» он написал: «Кладбище».

Ему вернули. Написал: «Захоронение предков».

На этот раз не вернули, решили, что 

придурок

.

А он летел именно по указанному адресу. Только между его страной и той, где лежали родители, шла война, и над пассажирами 

измывались

 как хотели.

Придумали, чтобы летели не сразу куда летят, а через Стамбул. 

При чем

 тут Стамбул? Зачем? К родителям живым, а теперь мертвым, он всегда летал по прямому маршруту.

— Завезем в Стамбул, — сказали ему. — И оттуда, подзаправившись, прямиком к вам.

К каким «вам»? Это была форма издевательства. План ведения воздушной войны. Самолет как бы летел не оттуда, с кем они воюют, он из Турции летел.

«Не нужен нам берег турецкий, чужая страна не нужна»…

Он не был в Стамбуле и не собирался там быть. Ему нужно домой, к родителям, а его не пускают или пускают как-то замысловато.

«Будем считать, что я потерялся в пути, — подумал он. — Надо же когда-нибудь потеряться».

— У вас лишней соски не найдется? — спросил он через проход полненькую даму с ребенком.

Дама давно постреливала в его сторону глазками.

— Очень попросите, найдется, — глядя прямо в него, сказала 

полненькая

. — У нас с Ванечкой все найдется…

– 

Ну

 так дайте, — сказал он с обворожительной улыбкой, — будьте так добреньки.

— Та берите, — сказала она, взяла изо рта ребенка соску и протянула ему. Ребенок опешил. С ним еще никогда так не обращались.