Припрятанные повести - Левитин Михаил

Но самым страшным было, когда я начинал рассказывать, рассказывать задыхающимся от волнения голосом что-то ученое, вычитанное мной из книг соседа, дяди Лёни Беленького, такое ученое, что у нее после пяти минут попытки понять 

разболевалась

 голова и она ложилась на диван, прикрывши ноги ковриком, спиной ко мне. Это не был призыв лечь рядом, это была реакция на меня.

— Почему, когда ты что-то рассказываешь, мне кажется, что начинается война? Почему?

После этого я мог смотреть на ее спину сколько угодно.

Развлекать меня было не надо, я смотрел и думал о ней, несколько лет это было моим любимым делом, я думал о ней и о том, как мы поженимся и уедем из нашего города. Я хотел только одного — быть ее мужем, родить с ней дочку, я торопил время, в восьмом классе не женятся, я понимал, что просто так лечь с ней в постель нельзя, да и что такое лечь? Мой любовный опыт был ничтожен, хотя в нем уже все было — и боль, и унижение.

Девушка старше меня на два класса показала своей подруге, какой я шустрый мальчик, спрятав ту за штору, а 

меня

 положив в постель, где мы перед потрясенной подругой продемонстрировали чудеса мальчишеского желания, которому не дала завершиться, направляла в любое русло, куда хотела. Но зато целовать, целовать и гладить волосы! Счастье…

Этот случай самый трагический. 

Другие истории были почти невинны, и мне пришлось в поисках истины пойти в Научную библиотеку имени Горького, куда таких, как я, не записывали, но соседка по двору, научный сотрудник библиотеки, по просьбе мамы сделала мне временный билет, громоздкий ломкий картон с моей фамилией, написанной расплывчато, и я явился, чтобы заказать почему-то стихи Андрея Белого и все, что есть, Казановы.

Последнее их изумило. За все годы существования Научной библиотеки никто не интересовался Казановой, что вызвало у них любопытство и желание самим посмотреть.

Они пошептались, и через полчаса передо мной на зеленом сукне Научной библиотеки имени Горького лежали переплетенные в синий клетчатый коленкор восемь томиков злополучного венецианца.

Названия на обложке не было, будто его смыли волны, поэтому вдумчивые и строгие читатели библиотеки так никогда и не узнали, чем занимался мальчик, демонстрирующий, что Андрей Белый его интересует больше, чем эти томики.

Боже, какой тоской показался мне этот глупый венецианец 

Джакомо

 Казанова. Его даже не было жалко, хотя он всеми силами пытался описать трагическую свою участь, изобразить из себя серьезного человека. Его побег из венецианской тюрьмы не вызвал никаких эмоций, он так равнодушно и неталантливо писал о своих злоключениях, что ты переворачивал страницы дальше в надежде, что его пристрелили.

Но он жил и жил. Ни одной женщины не было в его истории живой, ни одной встречи, принятой в сердце, все были загнаны им в какой-то тупик, и Венеция куда-то унеслась, и весь мир ускакал, ничего. Казалось, все женщины были созданы для удовлетворения его желаний, а он для их мимолетных прихотей. Пилочка для ногтей.

Встречи, казавшиеся ему смешными, вызывали у меня отвращение, особенно одна из них — женщина, 

пукающая

 во время близости. Вот повезло!

Мне казалось, он это выдумал, и выдумал плохо, а романтические встречи просто веселили. 

Казалось, что все это происходит не в мире, где дерутся на дуэли с обманутым мужем, загоняют лошадей, любуются незнакомкой, тайно забравшись в ее постель и наблюдая, как она отлепляет ресницы, мушку со щеки у зеркала, перед тем как лечь и очутиться наедине с тобой, все это происходило для меня не дальше комнат публичного дома, где я никогда не был и

 пока не стремился, наглядевшись вволю Тулуз-Лотрека!

Женщины на его картинах вели себя буднично, они подмывались, ничуть не смущаясь художника, позировали ему, безобразно лежа. В конце концов, они просто 

клоунничали

 и никаких желаний не вызывали. Но 

Лотрек

 писал их все-таки с талантом, а Казанова вообще никак, он просто не должен был писать.

Прочитав две-три строчки Андрея Белого, ты понимал, что Джеки — так я презрительно стал называть Казанову — лишен какого-либо таланта. Возможно, даже мужского… «Все сильно преувеличено, — думалось. — Что они с ним собирались делать? С ним же неинтересно!»

Я думаю, что был прав уже тогда, и даже после, в свои тридцать лет, время расцвета Казановы, все еще пытался остаться мальчиком, единственным желанием которого 

было

 чтобы кто-то прекрасный взял и научил меня любви. Но даже тогда, в тринадцать, я читал эти страницы с отвращением и, взмокши от неловкости, сдал их навсегда вместе с картонным билетом, так мне больше никогда не пригодившимся.

Моя удача, мой первый визит в библиотеку был связан с проклятым венецианцем вперемешку с великим поэтом, что и определило, наверное, мою пеструю жизнь.

Но все-таки мы поехали через тридцать пять лет в Бразилию, от Таньки так просто не 

отвертеться

.

— Можешь вести 

себя

 как хочешь, — сказала она. — Я знаю, ты не умеешь вести себя порядочно в присутствии близких людей. Бонной быть тебе я не нанималась.

Какое счастье, что все-таки деньги на билет я достал себе сам и не был ничем ей обязан. Она бы меня съела.

Но через какое-то время в самолете я почувствовал, что что-то не так, ей грустно, и не по-девчоночьи, а всерьез, что для меня было необычно. Она оставалась прежней Таней, не желающей заходить слишком далеко, совершать запретное, она даже внешне сохранила почти тот же облик, что и раньше. Это казалось невероятным, но подтверждалось всеми, так что для меня мало что изменилось. Кроме сознания, в котором четко было прописано, что я лечу в Бразилию со своей ровесницей, первой любовью.

Но я не знал, что она умеет грустить, и грустить глубоко, когда ты не успеваешь задумываться, а грусть уже овладевает тобой.

Эх, Танька, Танька, надо было тебе выйти за меня замуж и полететь в Бразилию в свадебное путешествие — ты была бы спокойна и не брюзжала насчет моих аморальных намерений, мы были бы заняты друг другом, а не прениями, я все время рассказывал бы тебе, какая ты глупая, ты бы обижалась и дело доводила до ссоры, которую я гасил бы поцелуем.

 И в самолете нам хотелось бы прикрыться пледом, как взрослым из фильмов, и заняться любовью.

Эх, Танька, Танька, столько прожившая, ничего не узнавшая, кроме того что надо постоянно доказывать свою правоту, эх, Танька, Танька, зачем же ты умерла?

Мы прилетели в 

Рио

, я и моя первая любовь. Что она искала в Бразилии для себя, не знаю, но оживилась страшно и заметалась по аэропорту, теребя, чтобы я взял такси, не задерживался в толпе и мы могли раньше всех приехать в гостиницу. Будто нашей целью было 

дорваться

 до гостиницы и броситься, почти рыдая от счастья, в постель!

Думаю, что в самых затаенных ее мечтах не было такого желания. Какой 

дурой

 надо быть, чтобы пропустить все любовные утехи детства и прилететь через тридцать пять лет в Бразилию наверстывать!

Кажется, и она понимала это. Она просто летела, чтобы побыть с другом детства, не оставаться одной, как можно дальше от знакомой 

постылой

 жизни. Она правильно решила, что в зрелом возрасте детство — это

 Н

аоборот. Я давно знал об этом.

Мы, одесситы, земляки 

Бендера

, были здесь в 

Рио

 одни, без прошлого, и ждали, наверное, как этот город вернет нам молодость. Забегая вперед, скажу, что я боялся ее вездесущего, ее прищуренного лукавого взгляда, довольного, что застала меня врасплох. Я даже подумал, не хочет ли она наказать меня за все провинности детства, загнав в 

Рио

? Или хочет доказать мне и себе, как прекрасно нам было бы, не разлучись мы тогда?

Но нам не было бы прекрасно, нам не могло быть прекрасно без наших детей от других, без наших ошибок, без ее аборта, который она, мечтая двадцать лет родить и 

родив

 наконец, сделала тут же через год, не дав своему сыну иметь сестру или брата! Просто не подумала! Машинально! А она умела делать глупости, это я помню, все детство поражался ей. Главное, о чем мы договорились, направляясь сюда, — чтобы по мере сил быть свободными друг от друга.