Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов

— Не знаю, — Мила заплакала. — Откуда я знаю… А зимой мне рожать…

Степан переспросил: точно ли?

— Теперь уже точно…

…Утром она сказала ему:

— Степа, я два раза на вокзал ходила. К тому поезду… Может, правда уехать? Взять билеты до любого города и уехать. А, Степа?

7. ДЯДЯ ГОША И САШКА

I

Сколько помнит Сашка, они все время переезжают с места на место, но всякий раз ближе к новому году появляется дядя Гоша. Иногда ему и новый адрес забывали сообщать, но старик все равно находил их.

Приехав в ночь-полночь, дядя Гоша садит кулаком в двери и подымает на ноги всех. Сперва затаскивается в квартиру чемодан или рюкзак, или какой-нибудь мешок, или корзина, или просто узел. Только после этого, скинув шапку и толстые варежки домашней вязки, дядя Гоша начинает здороваться. Обнимает Сашкиного отца, называя его Никольшей, Сашкину мать — эта уже Поленька, потом черед доходит до Сашки — шпингалета, мухомора, аники-воина, в общем по-разному.

— Чо не писали про переезд? — начинает выговаривать дядя Гоша. — Письмо направил — молчок. Телеграмму отбил — опять ни слуху. Давай с почты звонить. Нету, грит, Сухаревых, месяца три как съехали. Адрес их новый давайте! — требую. Нету, грит, адреса, только город знаем. Тьфу ты, неладная! Что делать? А тут-ка старая моя давай зудеть. Видать, грит, Никольшу с работы сняли… Вот чо получается с вашим баламутством…

Выговорив это, дядя Гоша начинает раздеваться. Скидывает длиннополую шубу, новые чесанки с новыми же блестящими калошами и вдруг делается маленький, как сморчок-лесовичок. Одна сивая бороденка торчит наперед да долгие руки болтаются, как на шарнирах, только что не скрипят.

Голова у дяди Гоши совсем лысая, бугристая, глаза посажены глубоко, щеки сморщены. Вроде намочили его и на солнышко сушить положили. Вот на жару и съежило его.

Самое интересное для Сашки — разбор привезенных гостинцев. Целое представление из этого дядя Гоша устраивает. Подмигнув Сашке, он осторожно запускает руку в мешок, долго возится там, испытывая Сашкино терпение, и только потом извлекает то берестяной туесок с медом, то бруски желтого сала, то целлофановые мешочки с маринованными опятами. Потом пойдут вязанные теткой Марией носки всему семейству, перчатки из козьего пуха и еще множество всякой всячины.

Это только в мешке, а вот еще корзина стоит.

— Ну зачем это? К чему? — трагически кричит Сашкин отец Никольша, или же Николай Пахомович.

— Орёть, будто ён волок, — резонно замечает дядя Гоша. — Чо шуметь-то? Спина што ль отвалилась у меня?

— Да кто ж теперь яйца возит за такие-то километры? — шабутится Никольша. — Их же теперь на каждом углу продают.

— Ой ли! — сомневается дядя Гоша и хитро щурит один глаз. — Прямо-ка на кажно-кажном углу? А я брел по городу вашему и не углядел такой торговли. Слепнуть стал, поди-ка.

— Не на каждом, так через раз.

— Может, через два хоть?

— Через три! — сердится Никольша, но все-таки поднимает руки и признается: — Сдаюсь, дядя Гоша, твоя взяла.

— То-то! — довольно говорит дядька и уже приступает к Сашке: — Как делишки, мухомор? Чой-то запамятовал я. Тебе который год будет? Все пять, аль меньше?

— Скоро шесть! — отвечает Сашка с гордостью.

— Гля-ка, какой ён большой стал! — удивляется дядя Гоша. — Так ты и меня скоро догонишь. По годам-то.

— Не ён, а он, — поправляет Сашка.

— Я и говорю: ён. Ишь, грамотей!

Тут в разговор встревает Сашкина мать Полина.

— Хватит тарабарить. Ужинать пора.

На столе среди прочего возникает бутылка любимого дядькой сухого вина. Дядя Гоша разглядывает наклейку, щелкает языком, начинает кочевряжиться и смешить Сашку.

— Ну, рассказывай, — говорит Никольша. — Какие новости?

— А чо? Живем себе, хлеб жуем. Уж ты докладывай. Чо делаешь теперь, намотался, аль опять в бега пойдешь?

— Не знаю, — отвечает Никольша. — Стройка она есть стройка. Руковожу помаленьку.

— Руководишь, аль руками водишь? — дядя Гоша опять щурит глаз и подмигивает Сашке.

— Дядя Гоша, что-то ты никак не можешь поверить в мои способности.

— Да не верится чой-то…

По мере опустошения бутылки дядя Гоша делается оживленнее и задиристее, ударяется в воспоминания. Их последовательность Сашка уже знает. Сперва про то, как дядя Гоша был молодой, страсть шустрый да хваткий. Потом пойдут подробности про воспитание сироты Никольши, оставленного дяде Гоше умершей его сестрой. Финалом этой части воспоминаний будет эпизод с коровой, проданной для того, чтоб Никольша поехал в московский институт. Дядя Гоша в лицах представляет себя, тетку Марию, Никольшу, и выходит из его рассказа, что именно он, дядя Гоша, оказался тогда самым дальновидным и решительным, иначе бы, — обращение к Сашке, — твой тятька стал бы черт-те знает кем. Заканчиваются воспоминания руганью деревенских порядков, а после — обыкновенным бахвальством насчет того, что живет он не хуже людей, а многих и лучше, сколько денег наклали ему пчелы на сберкнижку и вообще какая удивительная штука пчела. Тут начинаются такие подробности о разумности пчел, что Сашка раскрывает рот в изумлении…

Нынешняя «гульба», как называет первый ужин в гостях дядя Гоша, окончилась по-прошлогоднему.

— Сашок, заведи-ка мою, — просит дядя Гоша.

Сашка волочет к радиоле кипу пыльных пластинок, находит гамзатовских «Журавлей». На словах «И в том строю есть промежуток малый, быть может, это место для меня» дядя Гоша начинает шмыгать носом и утирать глаза. После долго сидит недвижим.

— Теперь другую ставь, — командует дядя Гоша, и разительная перемена делается с ним с первых же тактов марша «Прощание славянки». Грудь у дяди Гоши уже колесом, глаза блестят, ноги притопывают.

— Угодил угодник! Вот угодил! — восхищенный дядя Гоша хватает Сашку, усаживает к себе на колени и щекочет бородой ему шею. Полина говорит, что Сашке пора спать, но какой тут сон в самый разгар гульбы. Никольша пытается направить ужин в тихое русло застольной беседы, но какое там! Дядя Гоша называет его «бабьим послушником» и затевает пляску. Радиола орет, дядька посреди комнаты выделывает ногами кренделя, перед ним Сашка топочется, в ладоши хлопает. Никольша смотрел на этот кавардак, потом сказал что-то про срочную работу и скрылся в другой комнате.

— Не ндравится — не держим, — заметил на это дядя Гоша и утер лысину рукавом рубахи. — Верно, Санька?

— Не держим, не держим! — кричит Сашка и запускает новую пластинку. Но тут дядя Гоша остановился, перевел дух и приказал:

— Шабаш, Санька, как бы пол не проломить. Давай лучше спать, Санька, а завтра мы ишшо делов наделаем.

— Наделаем! — соглашается Сашка, но спать не идет. Мама уговаривает, ругается. Сашка в рев.

— Чо реветь-то, мухомор, — дядя Гоша опять берет его на колени. — Хошь, сказку скажу?