Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов
— Ничего, Алеха, ничего! — быстро заговорил Иван. Он чуть отстранил брата, разглядывая белое до синевы лицо, слишком большие поэтому и темные глаза. — Эк тебя загнуло! — вздохнул Иван, но тут же улыбка растеклась по круглому его лицу. — Главное кости целы, а мясо нарастет. Наша порода из крепких. Деда взять для примера… Да что тут говорить, сам знаешь.
Иван подхватил чемоданы и поволок к мотоциклу. Алексея он усадил в коляску, до головы укрыл брезентовым пологом. Тихо урча и покачиваясь, мотоцикл выбрался из сутолоки привокзальных улиц на просторную дорогу, и сразу прохладный ветер захлестнул дыхание, высек слезу.
Уже развиднелось и по бокам дороги далеко просматриваются березовые колки, а меж ними желтое жнивье. На березах лист еще зеленый, но осина вся уже засветилась, заполыхала, травы на высоких местах пожухли. Прямо навстречу тихо поднимается усталое солнце — без летней яркости, вроде бы меньшее в размере. Алексей смотрит по сторонам, узнавая знакомые повороты дороги и близкие перелески, но думает он сейчас о том, что все неожиданно случившееся с ним подходит к какому-то логическому завершению, обретает устойчивость в сознании. Через его жизнь проведена черта, резкая грань, по одну сторону которой осталось все, а по другую, теперешнюю, — почти ничего, одна только долгая неуемная боль…
Еще несколько дней назад, собираясь в дорогу, он не понимал, может ли это изменить что-нибудь и помочь, и только подчинился совету медиков. Но ожидание перемены маяло его всю дорогу, как надежда на чудо.
Иван вдруг сбавил скорость, подвернул к обочине.
— Давай, Алеха, передохнем малость и покурим.
— Какое мне курево, — глухо отозвался Алексей и отвернулся. Ему хочется заплакать — громко, навзрыд или ткнуться лицом в землю, оглохнуть и не слышать ничего, ни расспросов, ни советов, ни сочувствий. Расспросы, он считает, не участие, а самое простое любопытство, сочувствие — оскорбительная жалость к слабому, совет — ни к чему не обязывающие пустые слова…
— Тогда я один покурю, — Иван плюхнулся на росную траву, достал папиросы, спички. — Садись, Алеха, рассказывай.
— Я же писал тебе. Обо всем писал…
— Писать — одно, говорить — другое, — лицо брата стало злым. Алексея всегда удивляли эти почти мгновенные перемены. Только что брат улыбается — простовато и доверчиво, но вот уже брови сдвинуты, нижняя губа прикушена, глаза остры и сверлят одну точку.
— Мы испытывали новую установку. В принципе новую… Детали, надеюсь, тебя не интересуют?
— Меня ты интересуешь, а не твоя физика, — тут же уточнил Иван. Он бросил недокуренную папиросу, каблуком вдавил ее в землю и закурил новую. — Ты, Алешка, так расскажи, чтоб понять мне: глупость была с твоей стороны или еще что… Алешка ты Алешка! — и опять перемена в лице: старший брат уже добр и снисходителен, как всякий старший брат.
— Если без подробностей, то установка распряглась, хотя ее обхаживали и светила, и мы, рядовые граждане науки. Это, Ваня страшно серьезное дело, когда опыт выходит из-под контроля.
— И ты пошел запрягать? — не поймешь, шутит Иван или пытается попасть в тон разговора.
— Вроде того… Надо было открыть дверь в первую камеру. Она вот такая, — Алексей развел руки, показывая толщину двери. — Потом проскочить вдоль стенки метров шесть до другой двери. Там щит блокировки. Наверное, от жара заклинило автоматику, но все там горело настоящим синим огнем. Вот и все…
— Значит, добежал?
— Туда добежал, а назад вынесли.
— Но почему ты? Почему?
Этот вопрос Алексею задавали уже много раз. Спрашивали в больнице, когда чужая кожа закрыла обгорелые места и стала своею, когда он мог уже соображать, чтобы ответить. Спрашивали и потом, когда через полгода он вышел из больницы призраком с черными ввалившимися глазами, неуверенной походкой, осторожными движениями и самыми мрачными мыслями относительно будущего. Ему говорили, что он совершил подвиг ради науки и тут же спрашивали: а почему он? Теперь вот Иван ждет вразумительного ответа.
— Почему я? Наверное, быстрее сообразил или ближе стоял, — Алексей пожимает плечами. — Тогда об этом нельзя было думать, некогда было. А теперь мне какой интерес разбираться. Теперь я временно пенсионер, и этот год еще надо прожить… Странно, Ваня. Чтобы совсем полюбить жизнь, надо ступить на самый-самый ее край. Дальше ничего, пустота, мрак…
— Зря ты так. Совсем зря! — строго и повелительно отрезал старший брат. — Выбрось глупости из головы и смотри веселее.
— Хорошее веселье… Не волноваться, не торопиться, не напрягаться. И остальное: нельзя, нельзя и опять нельзя…
А что можно? Можно дышать, можно смотреть, можно думать. Тоже много, если отмерять от того же края. Но это еще надо понять, а понять трудно, если вообще возможно…
Она прибежала в больницу сразу же; в глазах боль, страх, ужас. «Мы же только вчера были в кино! Как же так? Почему? Зачем?» — спрашивала она и все рвалась в палату — только глянуть на Алексея, убедиться, что он жив. Ее не пустили, хотя она кричала, требовала, умоляла. Так ему потом рассказывали… Она приходила каждый день и часами смотрела на него через дверное стекло. Так ему потом рассказывали…
Когда ей первый раз разрешили зайти в палату, Алексей подумал, что вот есть в мире человек, которому он дорог. Она говорила, говорила, путаясь и теряя мысль, но в тот момент главное было не в стройности и четкости мыслей. Она убеждала, что это ничего, поправимо, что она любит, что она… Зачем-то вспомнила в подробностях первую их встречу: что он сказал ей, что она подумала о нем, что ответила. В тот день, как она помнит, весь мир был удивительно чист и прекрасен…
Каждый день Алексей считал, через сколько у нее закончится работа, когда она выйдет из своей лаборатории, сколько минут надо троллейбусу, чтобы пересечь город и довезти ее до больницы, сколько секунд надо, чтобы набросить белый халат, на ходу глянуть в зеркало, поправить волосы и подняться с первого этажа на второй и открыть дверь в палату…
Но вдруг что-то произошло, а что — он не понимает и по сей день. Только она стала приходить все реже и реже, ссылаясь на адскую работу в связи с неудачей эксперимента, на усталость, дальнюю дорогу. Однажды она не пришла совсем. Не пришла и все. Конечно, она ему ничем не обязана, разве только тем, что в их отношениях было что-то больше обычного знакомства и общего дела…
Перед отъездом Алексей написал ей длинное письмо, сумев, как ему казалось, высказать свою точку зрения на ситуацию,
