Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

— Скажи маме, что мне нельзя много есть сейчас, а то спать захочется. Вот после Вандовской. А мать спала?

— Нет.

— Вы разве дадите! Скажи маме, чтоб отдохнула. А то ночью опять не уснет.

10

На радиостанции управления у микрофона сидел Бобров и, нервничая, говорил радистке, молоденькой блондинке:

— Что за шум? Почему пропал «Днепрогэс»?

За спиной Боброва стояли секретарь парткома Мясников и старший диспетчер Рыжанов. Было часов пять вечера. Лучи солнца падали прямо на приемник. Радистка придвинула к себе микрофон и, не напрягаясь, спокойно, привычным тоном произнесла:

— «Днепрогэс», «Днепрогэс», почему пропали? Я «Рион», я «Рион». Даю счет для настройки.

Из репродуктора неслись какие-то хрипы, свист, потом затикал Морзе.

— Один, два, три, четыре, — говорила радистка.

Бобров нервно оглянулся, вынул карманные часы и, показывая на циферблат, сказал:

— Понимаешь, они должны уже входить в Вандовскую воложку, или даже подходить к Каменному яру.

Вдруг из репродуктора донесся искаженный голос:

— Я «Днепрогэс», я «Днепрогэс». Капитан на мостике. Можно вызвать старшего штурмана.

— Не надо, не надо, — напрягаясь, кричал Бобров, — где идете?

Свист, шум и какой-то гул заглушили ответ. Бобров сердито посмотрел на радистку — та пожала плечами:

— Я тут не при чем, — и стала снова настраивать. Но свист и шум внезапно прекратились, и донесся тот же голос:

— Входим в воложку, проплываем семафор, проплываем семафор. Всё в порядке, всё в порядке.

— Хорошо; вызовите меня у Каменного яра, — сказал Бобров.

За сотни километров от диспетчерской зеленые, нарядные и такие мирные на вид берега сдавили реку, и она, извиваясь в узком русле, неслась более стремительно. Начиналась борьба с буйным характером Светлой, борьба за утверждение нового.

Тропов посмотрел вдаль и не увидел реки. Зеленый кустарник и бархатный берег словно преграждали голубую, неспокойную, переливающуюся ленту реки, на которой играло солнца, отражались пушистые облака, лежали тени берегов и деревьев. Река будто неожиданно обрывалась. Но это не был тупик, а лишь резкий поворот, который с большим напряжением обычно проходили даже с одинарным возом, а с двойным не проходили еще никогда. В дуге поворота, как хорошо знал Тропов, был Каменный яр, где на желтом песке под каменной грядой чернело пятно. Над яром зеленый холм и на вершине его — березка, на которую держали курс все судоводители.

Резким и коротким свистком Тропов вызвал подвахту. Топот ног раздался на палубе. Беглым взглядом Тропов отметил, что подвахтенный матрос Малышев уже стоит у лебедки, устремив взгляд на мостик, и, что называется, «ест глазами» капитана, а Басыров застыл у кормовой арки и тоже смотрит на мостик, ожидая распоряжений.

Тропов звонком предупредил Степана Денисовича, заставив его насторожиться.

Вдоль реки, у берегов, метрах в пятнадцати от песков, на воде стояли бакены: у горной стороны красные, у луговой — белые. Всё казалось таким мирным, тихим и спокойным. На это спокойствие реки не обманывало Тропова. Он хорошо знал, какие могучие силы таятся в невинной на вид суводи у лугового берега, в ее забавных водяных кружочках. А дальше, вглубь от берега, уходила красивая зеленая аллея; но каждый судоводитель боялся и сторонился ее, зная, что в зеленых кустах скрыта коварная протока, которую речники называют «Заманихой», и даже в лоцманских картах пишут «Заманиха», потому что течение затягивает в эту протоку. Подальше от лугового береге!

— Держать на красный бакен, — сказал Тропов и искоса поглядел на штурвал, который Матвеев быстро повернул. Рулевой на лету ловил распоряжения капитана и ловко и быстро вращал штурвал. Он чувствовал, что наступают важные, быть может, решающие минуты.

Жмыхин тоже стоял в рубке и старался не мешать капитану. Он видел, как после гудка, вызвавшего подвахту, из всех кают вышли женщины, дети; Нина прошла на бак, Настя тоже. Дети толпились на корме. В эту минуту один только Николашка оставался в каюте и то, вероятно, потому, что спал.

— Вызвать к наметке, — сказал капитан и махнул рукой.

Жмыхин бросился к рычагу. Короткий, слабый свисток, похожий на тот, которым дети изображают гудок: «пи-пи-пи», послал матроса Басырова на нос. Он с шестом пробежал по палубе, где гулко раздались его шаги. Через минуту донесся его голос:

— Не маячит!

Он опускал шест в воду, вынимал, мельком взглядывал на разметку, снова опускал и между этими движениями успевал прокричать глубину реки, отмеченную на шесте.

— Т а а а-бак, ааа-бак! — то и дело доносилось с носа.

За кормой виднелись баржи, пока еще шедшие спокойно и хорошо рассекавшие воду, а в рубке «Колы» над огромным колесом у штурвала виднелось лицо и плечи шкипера. Тропов позвонил в машину и приказал дать самый полный.

— Есть самый полный, — услышал он голос Степана Денисовича, сегодня отвечавшего точно, чеканно, как и все.

Плицы сильнее зашлепали. Тропов снял телефонную трубку и увидел, как голова шкипера метнулась в сторону и у его уха тоже появилась трубка.

— Рули направо!

Пароход, а через несколько минут и баржи совсем близко прошли у красного бакена и достигли тупика. Новый маневр — и открылся поворот реки. Показался Каменный яр, холм, белая березка на вершине. С каким-то неприятным чувством Тропов увидел, что на обнажившемся из-под, воды песке, у каменной гряды, всё еще оставалось несмытым черное пятно. Ни осенние дожди, ни лед, ни весеннее половодье, ни жаркое майское солнце не уничтожили его. Оно лишь потускнело.

При виде Каменного яра и черного пятна Жмыхин почувствовал слабость, и колени стали дрожать. С кормы, вероятно, тоже заметили яр, потому что все лица обратились в ту сторону, и люди притихли. Скользнув глазами по желтым, каменным пластам, увенчанным толстым слоем чернозема и нежной травой, Тропов подумал, что в природе не всегда всё бывает разумно; иначе зачем бы здесь, на самом повороте, находиться каменным грядам? И не раздумывая дальше, стал держать курс на березку. Так обычно проходили это место. Сначала всё время шли на березку, а метрах в двадцати от берега круто поворачивали.

Березка стояла на самом краю холма, чуть подавшись вперед, точно застыв в вечном поклоне проходящим судам. Когда «Днепрогэс» начал плавание, ее голые ветки понуро висели точно плети, а теперь на них было много нежных листочков, березка помолодела и похорошела. При дуновении ветерка ветки и листья шевелились и березка чуть раскачивалась, и создавалось впечатление, будто она приветливо, грациозно раскланивается. Но сейчас в воздухе не было ни малейшего дуновения, и березка стояла строгая, красивая, неподвижная. Мачта слилась с