Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

самое место, где потерпела крушение баржа Севрюгина, у Тропова дрогнуло сердце. Как ни был он уверен в своем дополнительном правежном устройстве, в своих расчетах на новую кладку рулей, но когда в течение десяти-пятнадцати минут должна была решиться судьба четырех тысяч тонн нефти, он почувствовал всю остроту положения. В голове его пронеслась мысль, что если «Кола» затянет в свальное течение «Лабу», то «Днепрогэсу» уже не одолеть эту страшную силу, состоящую из двадцати тысяч тонн, умноженную на силу течения. Решали минуты. От волнения он сжал пуговицу, боковым зрением скорей почувствовал, чем увидел, что на него смотрит Матвеев (да и не он один) и спокойно сказал — так, чтобы все слышали:

— Всё идет правильно.

И это была правда. То, что отказало управление, не было неожиданностью для Тропова. Он знал, что так должно случиться. И хотя он приготовился к этой минуте, но когда руль лег на борт, а судно не изменило направления, к сердцу его подступил холодок. В следующее мгновение он уже действовал решительно и твердо.

Каменный яр был пройден. Тропов отпустил подвахту. На палубе снова стало тихо. Вахтенный Малышев не торопясь прошел на нос и мерно ударил в колокол.

Длинь-длон… длинь-длон… — прозвучали склянки, и этот звук мирно пронесся над рекой и замер в прибрежном кустарнике. И трудно было поверить, что еще так недавно на судне царило напряжение самого высокого накала, что нервы этого же матроса несколько минут назад были натянуты, как стальные струны, что мышцы его действовали с быстротой мысли, что горстка людей, здесь на палубе и на мостике, поборола стихию и придала небольшому судну несвойственную ему мощь, вписав первую страницу в историю вождения двойных стахановских возов на Светлой.

Длинь-длон… длинь-длон… длинь-длон… — неторопливо отбивали склянки.

Тропов устал и теперь сидел на высоком табурете, опираясь спиной о стенку рубки, и мирно говорил Ефремову:

— Всё было сыграно, как по нотам… Левее, левее держи.

Вахта уже сменилась, и теперь у штурвала стоял другой рулевой — Дима Греков, тоже молодой паренек, который видел с палубы всю картину проводки у яра и досадовал, что он не был назначен в подвахту.

— Вы отдохните, Александр Иванович, — просил штурман, и когда Тропов ответил отказом, шутливо добавлял:

— Моя вахта… Хочу тоже провести.

— Успеешь. Я сам первый рейс. А там всем достанется, — смеялся Тропов.

— Так вы бы освежились.

— Вот это идея. Я быстро. Гляди в оба.

Тропов, принял холодный душ, по-мальчишески пофыркал под сильной струей воды и, почувствовав себя свежим и бодрым, снова поднялся на мостик.

11

День давно погас. На реку спустилась ночь. На фоне светлого неба вдали, на берегу, темнел лес. В воде отражались один красный и два белых огонька, зажженных на мачте; огоньки означали: идет нефтекараван. Над густым кустарником замигал зеленый огонек семафора. Путь в Соловьиную воложку был свободен. Воложка называлась Соловьиной потому, что по ночам здесь пели соловьи. Летом москвичи, уральцы, ленинградцы, совершавшие экскурсии по Светлой, гуляли по открытой палубе пассажирских пароходов и охотно расточали похвалы красотам природы в этих местах.

Воложка, действительно, очень хороша. Днем здесь царит величественное спокойствие. Узкая лента реки проходит между высокими крутыми берегами. Один берег сплошь покрыт вековыми дубами; на другом дуб растет вперемежку с тополями. Во время цветения пахнет тополем; белый пух покрывает реку, берег, и создается впечатление, будто летом идет снег. Ночью эти места кажутся особенно таинственными. Тень лесов с обеих сторон падает на реку и гасит ее ночной блеск. Покрытые могучими деревьями, берега представляются непомерно высокими, словно утесы, и где-то на дне между двумя утесами проходит пароход, сверкая огоньками. Ночью здесь всегда прохладно.

Тропов в шутку называл эту воложку «ущельем Аламасов». Здесь каравану Тропова тоже предстояли большие испытания. Но Тропов уже провел караван через Вандовскую воложку, Каменный яр, Ивановские яры и был уверен, что проведет и через Соловьиную. Однако перед каждым новым испытанием он весь как-то подтягивался.

— Ну, товарищи, входим в «ущелье Аламасов», держитесь!

В рубке, кроме него и Матвеева, заканчивающего вторую и последнюю в эти сутки четырехчасовую вахту, находился еще первый штурман. Его вахта давно кончилась, но он не уходил.

Капитан потянул рычаг. Гудок встревожил берега и спугнул стайку птиц, вспорхнувшую из кустов и полетевшую вдаль от берега.

Кожуховые огни скупо светили; только от рубки падал яркий луч на нос и освещал лебедку. За кормой чуть заметен был буксир, а еще дальше смутно обрисовывались силуэты огромных барж, на которых мерцали слабые огоньки в рубке и в окнах кают шкиперов. Караван вошел в «ущелье», и на палубе сразу почувствовалась прохлада. С обеих сторон поднимались темные стены поросших лесом берегов и только посредине поблескивала узкая полоска реки, отражая такую же узкую полоску неба. Справа и слева, совсем близко от бортов парохода, мерцали красные и белые огоньки бакенов и отражение их — точно нарисованные красные и белые линии — неподвижно лежало на темной воде.

Было тихо. Только постукивали плицы колес, да соловьи, видимо, привыкшие к этому шуму, перекликались в чаще леса. Зальется соловей где-то наверху и умолкнет, и слышно шлепанье плиц; потом в другом конце ответит другой соловей, потом третий… и так несмолкаемо несутся соловьиные трели над уснувшей рекой…

На повороте у яра «Соловьиное гнездо» снова отказал руль, и по железной палубе снова побежали матросы, а на носу загремела лебедка и то и дело слышался повелительный голос Тропова.

Через два часа караван вышел из Соловьиной воложки и поплыл по широкому плесу. Над головой открылось бескрайнее светлое небо, усеянное звездами, а далеко за рекой розовое облачко предвещало скорую зарю.

Навстречу каравану шел пассажирский пароход, сверкая яркими огнями. На террасах стояли пассажиры, приготовившиеся любоваться чудесной воложкой и наслаждаться соловьиными трелями.

К вечеру следующего дня Тропов с покрасневшими от усталости и трех бессонных ночей глазами и с красными пятнами на скулах отпустил последнюю подвахту и сказал Ефремову:

— Всё. Можно сказать, что двойной караван провели благополучно.

Впереди расстилалась широкая и прямая река. До устья оставалось не больше шести часов хода. Над водой носились стаи чаек. В этих местах и у самого устья реки их всегда было много. Они галдели и наполняли воздух своим криком. Над самым бортом пролетела чайка, вспарила и расправив крылья, низко опустилась над водой; тень птицы тоже скользнула по воде.

Тропов открыл вахтенный журнал и записал: «В 18.35 вышли на Большое плесо. Позади остались шесть воложек. Ивановские яры, Петровские перекаты… Кладка рулей на баржах