Музейная крыса - Игорь Гельбах
Допускаю, что нечто подобное приходило в голову и моей жене, и, может, именно по этой причине мы как-то раз, в самом что ни на есть шутливом разговоре, возникшем в один прекрасный день в ходе обсуждения разыгравшихся в хорошо нам знакомой семье событий, решили, что разводиться мы не собираемся, а уж затем исходя из этого еще раз попытались понять, как нам стоит жить и что следует делать дальше.
2
Агата умерла во сне, так и не дождавшись открытия выставки работ Андрея в Петербурге. Она заболела гриппом, кашляла, принимала прописанные врачом лекарства, и смерть ее оказалась совсем неожиданной для нас. Она же со свойственным ей даром предвидения понимала, как мне ясно теперь, что болезнь эта может оказаться последней в ее жизни. Уже после ее кончины я припомнил, что за день до ухода она сказала: «Может быть, ты не помнишь или даже не знаешь, что Ада, моя мама, похоронена на католическом кладбище».
Излишне, я думаю, даже и говорить о том, что чувствовали мои отец и мать, прилетевшие в Питер из Мюнхена. Прибыли на похороны и Нора с Дитером. Андрей и Шанталь прилететь не сумели из-за проволочек с оформлением российских виз и подоспели лишь на сороковины. (Вообще-то у Андрея был российский паспорт, но, находясь в Австралии, он вовремя не продлил его и практически забыл о нем, поскольку они с Шанталь всегда путешествовали по французским паспортам.)
Именно тогда, уже после сороковин, в ходе последнего, о чем никто, разумеется, не знал и не догадывался, появления Андрея в Петербурге, обговорили мы этапы продвижения проекта, связанного с его персональной выставкой в Русском музее и продажами его картин в галерее «Лец-Орлецов Арт». Для нас это был в достаточной мере наработанный и известный путь: оказание содействия в организации выставки в Русском музее, включая оплату аренды помещения для выставки, плюс хорошая кампания в прессе наряду с параллельной публикацией книги в серии выпускаемых под грифом музея книг о творчестве выставленного художника, – все это поднимало интерес коллекционеров и широкой публики к представленным на выставке работам и, естественно, способствовало росту цен на его произведения.
Андрею же предстояло отобрать экспонаты и материалы для будущей выставки и организовать их отгрузку в Петербург, выстроить концепт и план выставки на бумаге, в чертежах и на макете, подготовить в сотрудничестве с нами материалы для будущей книги и осуществить надзор за ее печатанием и наконец прибыть в Петербург за какое-то время до открытия выставки в Мраморном дворце, чтобы проследить за ее организацией.
Надо ли говорить, что прохождение этого пути требовало большой предварительной работы и соответствующих финансовых вложений? Что до Андрея, то предполагалось, что его расходы будут полностью или частично покрыты спонсорами, которых еще надо было отыскать. Итак, все это требовало времени, и, должен признаться, нам казалось, что времени у нас впереди много. К тому же и сам Андрей не считал нужным спешить со своей большой выставкой в Петербурге.
– Все это похоже на подведение итогов, – говорил он, – ну а я никуда не спешу…
Его можно было понять: в двухтысячном году ему исполнилось всего пятьдесят пять.
Так что мы после некоторых раздумий отложили в долгий ящик идею о большой выставке Андрея в России и через три года после смерти Агаты полетели наконец вместе с Асей в Австралию, совершив путешествие вдоль ее восточного побережья и побывав в Кейрнсе, Брисбене, Алис Спрингс, Сиднее и Мельбурне, то есть проехав несколько тысяч километров с севера на юг, от края тропиков и акул на севере до края виноградников и пингвинов на юге, с заездом в центр континента с гигантской формацией из красного песчаника посреди выжженной солнцем равнины.
Как я и обещал Асе, это было путешествие в другой мир, и мир этот произвел на нее впечатление совершенно особое:
– Сначала меня поразили тропики и Большой барьерный риф, я глядела только на рыб и прочие подводные чудеса, это так красиво, что даже задумываешься, а откуда такая красота берется… и самые разные вещи лезут в голову. А потом только начинаешь смотреть на людей вокруг… Да-да, они живут там и притом весьма комфортно, многие даже считают этот континент своим домом, но он другой… – рассказывала она подруге по телефону после возвращения в Питер, на Большую Конюшенную. – Иногда об этом забываешь в больших городах, но вот когда они остаются позади, ты снова чувствуешь, что это другое… Однажды мы летели на воздушном шаре над этой огромной скалой и красной пустыней, и я поняла, что это – загадочный мир, грандиозная пустыня и заповедник, почти не заселенный людьми, а свои там только эвкалипты, красные горы и черные люди, – так рассказывала она о сердце континента, куда мы ездили посмотреть на Улуру, – и все это совсем, совсем другое…
3
Позднее мы часто вспоминали эту поездку и различные ее детали, обсуждая резко изменившиеся обстоятельства жизни Андрея в связи с разыгравшимися в Мельбурне событиями. Общие контуры случившегося (и тут я говорю о том, что произошло с Андреем) узнал я поначалу из фрагментарных и чрезвычайно эмоциональных телефонных разговоров с самим Андреем и Шанталь; позднее познакомился я с интересовавшими меня обстоятельствами по зачастую неверным, а порою и предвзятым газетным отчетам и статьям журналистов о работе назначенной парламентом штата Виктория королевской комиссии для расследования торговли поддельными произведениями искусства в данном штате. Статьи из газет и краткие комментарии к ним приходили к нам по факсу от Шанталь, иногда еще и с приписками Андрея.
Интересующая нас часть расследования была связана с обнаружением и продажей – за полтора года до начала работы комиссии – «картины-обманки», приписываемой Костантини, одному из первых художников ранней колониальной Австралии. К несчастью, вовлеченным в эту историю оказался и Андрей, которому по причине проявленного им неуважения к суду, а точнее к руководителю королевской комиссии, пришлось провести некоторое время в заключении.
После его освобождения из-под стражи переговоры наши о выставке продолжились, но случившееся внесло определенные изменения в само видение проекта. А затем ко всем этим обстоятельствам добавилось еще одно, заставившее нас радикально поменять свои планы: оказалось, что Андрей серьезно болен и его заботы о будущем своих работ более чем обоснованы. Речь шла о болезни Уитмора, известной как мелиоидоз или псевдохолера, которой он заразился, скорее всего, во время путешествия в Юго-Восточную Азию.
Андрею всегда хотелось увидеть каменные изваяния Ангкор-Вата, но гражданская война в бывшей Камбодже и последовавшие за ней работы по разминированию посещаемых туристами мест долгие годы
