Музейная крыса - Игорь Гельбах
3
Время шло, оно уходило в прошлое и у нас в Петербурге, и в далеком Мельбурне, где Андрей продолжал работать над своими сериями, надеясь в конце концов «завоевать и покорить Австралию», хотя мне и по сию пору неясно, что, собственно, он имел в виду, используя это выражение. Хотел ли он освоить новый ландшафт, изучить иную историю и, возможно, даже найти иной способ видения? Или же он говорил о чисто материальных аспектах своей деятельности и общественном признании? Или обо всем одновременно? Неизвестно было и другое: преуспеет ли Андрей в Австралии больше, чем в Париже, где все еще активная и поспешающая в ногу со временем Эльзочка время от времени продавала его работы нескольким преданным поклонникам его таланта, не уставая указывать на то обстоятельство, что своеобразие позиции Андрея как художника в значительной мере определено его связями с русской, французской и австралийской культурными традициями.
Понимание этого обстоятельства не ограничивалось одними лишь парижскими поклонниками творчества Андрея: один из известных венских арт-критиков, Р. Г. Хохберг, эта «ледяная глыба страсти с кристально ясными воззрениями», как саркастически описала его Эльзочка, крупный, военного покроя мужчина с немигающими глазами за стеклами пенсне и огромным, красноватым бритым черепом, в опубликованной вскоре после окончания работы выставки в Вене статье, посвященной анализу творчества Андрея, писал о присутствии сардонического привкуса в его работах. Этот «поздний неофрейдист», анализирующий язык художника как выражение его подсознательных импульсов, крупнейший представитель семиотической школы арт-критики, вышедший из стен Венской академии художеств, отметил постоянное присутствие как потаенного, так зачастую и явного смеха в «высказываниях Андрея Стэна». Смеха, порожденного утратой и отречением, смеха жертвы, выдающего присутствие сардонического ума, проявляющегося в его modus operandi, то есть методе работы, и с австралийскими сюжетами, и с такими экзотическими реалиями, как попугаи, таитянки, кенгуру, крысы и иные элементы его графических и живописных серий. Отмечал Хохберг и важную роль того, что называл «принципом провокации» в работах Андрея, указывая при этом на активное использование приема «остранения» – не только изменение «естественных или натуральных» расцветок и окраски объектов, но и нарушение натуральных масштабов и пропорций на примере гигантских крыс, огромных попугаев и крошечных людей.
Пытаясь не ограничиваться чисто формальными аспектами анализа работ Андрея, этот арт-критик, предпочитающий очкам пенсне, наделял некоторые из указанных объектов определенным символическим содержанием. Так, согласно Хохбергу, люди на картинах и в графике Андрея приобретают черты попугаев, ибо давно уже утеряли связь со смыслом слов и высказываний, которыми оперируют, что же до крыс, то образы этих существ он связывал с временами «подпольного существования» Андрея как художника. При этом венский мыслитель и критик утверждает, что «серии Стэна есть не столько иллюстрация неких философских идей и теорий, сколько форма философствования, рефлексии, рассуждения и аргументации». Переходя к итогам, критик утверждал, что и трактовка, и подход к реализации заявленных и прочитываемых в творчестве художника тем и образов формируют то, что следовало бы назвать «сюрреалистическим театром Андрея Стэна», причем для самого художника Австралия является не чем иным, как элементом и способом применения особой оптики «остранения», что в то же время никак не может и не должно помешать воспринимать его как представителя молодой, но динамичной культуры «зеленого континента».
Нелишним будет сказать и о том, что выставки Андрея в Париже и в Вене, участие в мюнхенской выставке и отзывы тамошних арт-критиков помогли нам начать продвижение имени и работ Андрея в Питере. Несколько его работ мы продали известным коллекционерам нонконформистского искусства. Вообще же мы, как и договаривались с Андреем, не спешили с продажами, предпочитая с самого начала поднять планку как можно выше, чтобы зафиксировать в питерском сообществе галеристов понимание того, что галерея наша обладает эксклюзивным правом на продажу работ Андрея Стэна в России. Да и сами работы Андрея появились в нашей галерее не сразу, этому предшествовала подготовка, связанная с созданием «легенды» о нем и его работах и необходимостью выработки определенной стратегии, рассчитанной лет примерно на десять. Важнейший же из вопросов, что нам предстояло решить, состоял в следующем: каким образом следует представить Андрея и его творчество? Кто он? Еще один ленинградский нонконформист, творчество которого обрело признание на Западе? Или же совершенно самостоятельный, не включенный в те или иные известные направления и группы художник-беглец, «русский Поль Гоген», осваивающий новое «пространство побега», открывшееся ему?
В конце концов, несмотря на всю привлекательность «анархического» подхода, связанного с концепцией «побега», к истолкованию творчества Андрея, завершились наши сомнения и раздумья решением о целесообразности применения идей Р. Г. Хохберга как основы для анализа его творчества, не исключая возможности использовать образ «русского Поля Гогена» для создания добавочного романтического флера в ходе акций по его продвижению. Решение это и сегодня представляется мне более чем естественным, в особенности при анализе тех сюжетов и образов, что стали превалировать в творчестве Андрея после переезда в Австралию, где его синтетический подход, известный с легкой руки Р. Г. Хохберга в современной критической литературе как «театр Андрея Стэна», сложился в единую и последовательную систему художественных решений. И пожалуй, одним из наиболее ярких и целостных примеров реализации этого нового подхода на практике стала серия графических листов, посвященная злоключениям капитана Флиндерса, семилетнее пребывание которого на острове Маврикий вдохновило Андрея на создание цикла «Война попугаев и крыс». Попытаюсь теперь по возможности кратко описать последовательность событий, что составили повествовательную основу этого цикла.
4
В июне 1803 года капитан Мэтью Флиндерс, которому в то время было около тридцати лет от роду, завершил свое полуторагодичное плавание, в ходе которого исследовал береговую линию загадочной Terra Australis. В ходе этого плавания он пришел к поразившему его и других участников плавания выводу о том, что суша, принимаемая ранее за группу больших островов, является на самом деле одним невероятно большим континентом.
На пути из Сиднея домой в Англию, где у него умер отец
