Искусственные связи - Натан Девер
Так что сказал бы Генсбур? Что бы он посоветовал? Продолжать играть по барам, пока однажды не выстрелишь? Пописывать свои песни в уголке, в надежде, что какая-нибудь станет хитом? Подстроиться под нынешние вкусы, податься в рэп, в поп, позаимствовать пару-тройку идеек у сегодняшних звезд? Или, наоборот, упорствовать в своих закоснелых вкусах? Признать на тысячу процентов, что ты несовременен, что ты миллениал, живущий вчерашним днем, молодой, но уже старомодный начинающий музыкант? Объявить себя проклятым поэтом, которому не грозит слава? Попробовать засветиться через какой-нибудь хайповый скандал? Или же решить, что ты – просто Жюльен Либера? Да, Жюльен Либера – музыкант с блестящей подготовкой, который робеет перед партитурами, как несчастный выскочка. Гордость консерватории, уже семь лет тянущий лямку на дерьмовой работе в ИМД, Институте музыки на дому, – конторе, полностью соответствующей своему прозвищу: «музыкальный Убер». Самозанятый, предоставляющий услуги «дипломированного пианиста и педагога» частным лицам, которые в конце занятия оценивают его на сайте. Учитель, который, несмотря на 4,8 звезды, не может выставить за дверь своих дубоголовых учеников. Гиперактивный холерик, утомленный электричками и тупой работой. Тот, кто живет в пяти минутах от международного аэропорта и не путешествует. Тот, кому под тридцать, но кто застрял в студенческой жизни. Тихоня, который считает себя певцом и никогда не танцует. Холостяк, который не вылезает из воспоминаний об упущенных отношениях. Фальшивый денди, наизусть знающий Баха, но одевающийся в H&M по скидке. Трус с манией величия, поклонник устаревших форм и давно погребенных идолов, тщетно пытающийся выдать это старье за авангард. Неуверенный гордец, мечтатель, не способный на сильное чувство, весь с головы до ног в дипломах, комплексах, сомнениях и уже затухающих амбициях.
Ночной автобус обогнул Вильжюиф. Чтобы убить время, Жюльен пролистал непрочитанные эсэмэски. Накануне ему пришло сообщение от Ирины Элеванто, координатора от ИМД: «Здравствуй, Жюльен! Ты забыл отметить в своем профиле летний отпуск. Ты не мог бы сделать это как можно скорее? В противном случае возможны недоразумения при бронировании. Спасибо! Твой координатор Ирина». Поскольку он не ответил, она повторила отправку в 14:28, потом в 16:44 и даже в 19:59, за минуту до выхода из офиса. За последние несколько остановок Жюльен набросал ответ с объяснениями. «Дорогая Ирина, – начал он вежливо, – нет, это не ошибка: я не планировал уходить в отпуск этим летом. Спасибо, что побеспокоились и хорошего вечера, ночи или утра. Жюльен».
Ну вот, подумал он, отправляя сообщение: теперь его дерьмовое лето закреплено официально. Двадцать восемь лет – тот возраст, когда над судьбой уже начинает застывать печать, когда она схватывается, как лава, смыкается над головой, ловя людей в западню их наклонностей. Нынешний день завершался так же бессмысленно, как предыдущие: в спорах усталости со скукой.
Но было и другое сообщение. За несколько часов до концерта в Piano Vache ему впервые за много недель написала Мэй. Наводя порядок в их бывшей квартире, она нашла кое-какие его вещицы, и предлагала за ними заехать. Прочтя сообщение, Жюльен пообещал себе, что скажет нет или ничего не ответит, словом, отправит ее в игнор. Но через сорок минут обещание было забыто, а он стоял у подъезда дома 26 по улице Литтре. Он заметил, что его фамилию у кнопки домофона она уже закрасила, и ему стало не по себе. Под «Карпантье» на месте «Либера» расплывалось чернильное пятно: теперь и не догадаться, что здесь когда-то что-то было. Он позвонил. Раз, другой, третий. Ничего.
Жюльен вдохнул поглубже, усиленно стараясь ни о чем не думать. Главное – не попадаться в ловушки Мэй. К слову, раз уж на то пошло: совсем не факт, что она откроет. А вдруг она нарочно выбрала день, когда ее не будет дома? А вдруг откроет кто-то из ее подруг? Или еще хуже: вдруг подругой окажется мужчина?
– Да? – доносится из домофона запыхавшийся голос.
Это она. Жюльен назвал себя, и снова повисла тишина, как будто Мэй выбирала, как лучше отреагировать, пока не остановилась на кисловато-приторном ворчании.
– Так это ты трезвонил? Я была в душе, – прибавила она с упреком, замаскированным под пояснения. – Ладно, сейчас оденусь и открою.
Прежде чем повернуть к лифтам, Жюльен осмотрел себя в зеркале холла. Вылитый ходячий труп, с бледными кругами под глазами и усталым взглядом. По крайней мере, Мэй не подумает, будто он прихорашивался. Правда, присмотревшись, он заметил в уголке правого глаза корку – признак утренней спешки. Он убрал ее пальцем и направился дальше. Но вместо того, чтобы нажать кнопку лифта, сделал пару шагов назад, к зеркалу, и окинул себя взглядом.
Зеркало отражало не только холл, но и брусчатку улицы Литтре. Справа внизу виднелся угол первых ступенек лестницы, покрытой турецким ковром, на котором будто цвели восточные цветы. Отражаясь в зеркальной поверхности, они словно отделялись от основы, по которой были вышиты. Чем дольше в них вглядываться, тем отчетливей делалось впечатление, что лепестки раскрываются. Округлые, воздушные, они будто увеличивались в размерах, становясь объемными. И вдруг возникал целый пейзаж из цветов.
Это зеркало и эти цветы обрели такую важность именно из-за Мэй. Без нее Жюльен едва бы их заметил. Но существовала фотография, сделанная тем утром, когда они впервые вошли в дом 26 по улице Литтре. Они спускались из квартиры-студии после встречи с хозяином. В восторге от предвкушения совместной жизни,
