Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт
Далеко за полночь мы с Эвертом сидим на ступеньке крыльца, глядя на опустевшую Рыночную площадь. Иногда по ней, горланя песню, проходит подвыпивший гуляка, но больше никого не видно. Немного света от горящих факелов слегка разгоняет царящую тьму, им тщетно пытается помочь бледная луна. Я тереблю браслет, который подарил мне Маттиас, но, заметив, что Эверт смотрит, прекращаю.
– У тебя красивые руки, – говорит он. – Маленькие и изящные. Только посмотри на мои! – Он поднимает вверх руку – всю в шрамах, и мы смеемся. – И браслет красивый. Это лазурит?
Я киваю.
– Мне его подарил Маттиас перед отъездом.
– Я так и думал.
Какое-то время мы молчим.
– Ты еще любишь его? – спрашивает Эверт.
Его вопрос словно повисает в воздухе мыльным пузырем и лопается от моего вздоха.
– Не знаю. Я была очень сильно в него влюблена, но это чувство тает. Было бы труднее, если бы он постоянно попадался мне на глаза.
– Время все лечит.
Я киваю.
– А как же Гезина?
Теперь молчит он.
– Мы с Гезиной были молоды и влюблены друг в друга, когда поженились, – наконец произносит он. – Она была настоящей красавицей, и я был вне себя от счастья, когда она сказала «да». В том числе потому, что сама она из богатой семьи и я был для нее не такой уж хорошей партией. Но будущее казалось нам совершенно безоблачным. От родителей мы с братьями унаследовали гончарную мастерскую, и я выкупил их долю. Мне не терпелось добиться успеха. Однако дела шли не так хорошо, как я надеялся вначале. Среди изготовителей простой глиняной посуды была высокая конкуренция, а богатые люди предпочитали покупать настоящий фарфор из Китая. Как я ни старался, у меня не получалось обеспечить Гезине тот достаток, которого она ожидала. Одно то, что ей приходится помогать в лавке, страшно уязвляло ее гордость. Она делала все, о чем я ее просил, но не проходило ни дня, чтобы я не ощущал ее немого укора. У нас родились дети, и они тоже стали помогать, с малых лет. Сына я учил гончарному ремеслу, девочки выполняли разные поручения.
Он замолкает, и я не сразу решаюсь задать вопрос, сколько у него было детей.
– Трое, – отвечает Эверт. – Корнелис был старшим, потом родились Магтелд и Йоханна. Им было двенадцать, восемь и пять, когда они погибли. У нас было еще двое детей, но они умерли во младенчестве.
Я молча держу его за руку.
– Долгое время я считал, что мог их спасти. Что нужно было взбежать вверх по лестнице несмотря на то, что она полыхала огнем, и хотя бы попытаться добраться до них. Конечно, в этом не было смысла. Окажись я наверху, сам бы превратился в факел и сгорел вместе с семьей. Но, наверное, так и должно было произойти. Я никогда не прощу себе того, что попятился назад, что несколько секунд не мог решиться, хотя слышал крики детей. И Бог тоже меня не простит, ведь каждую ночь мне снится, как я получаю воздаяние.
Наступает тягостное молчание.
– Иногда я задаюсь вопросом, – произношу я, – не наказываем ли мы себя сами гораздо строже, чем Господь.
– Вполне может быть. – Он смотрит на меня, но выражение его лица мне не разглядеть в темноте. Единственное, на что я могу ориентироваться, – это его голос, а он звучит бесконечно грустно. Затем Эверт, кажется, берет себя в руки. Он распрямляет плечи и спрашивает:
– Ну а ты? Какова твоя история?
Я пожимаю плечами.
– Как-нибудь расскажу.
Теплые деньки подходят к концу, и я каждый понедельник ровно в назначенный час стою у двери Карела на Стрелковой улице. У него занимаются и другие ученики, но я единственная женщина среди них. В прочие дни недели все остальные пишут обнаженных моделей, а я в основном упражняюсь в изображении городских пейзажей и цветов.
– Этого недостаточно, – говорю я однажды утром в конце сентября. – Мне нужно научиться рисовать фигурки китайцев, нельзя же останавливаться на одних только цветах и драконах. Как же я буду изображать людей, если не знаю анатомии?
– Но ведь китайцы носят просторную одежду. – Карел стоит перед только что законченной картиной, которую скоро придет забирать заказчик. – Не можешь же ты присутствовать на занятиях с обнаженными моделями. Понимаю, что это тебя расстраивает, но ничего не поделаешь.
– Как же женщине стать серьезным живописцем, если она не может изучать человеческое тело? Ведь у мужчин такая возможность есть.
– В гильдию Святого Луки зачисляют и женщин. Например, Юдит Лейстер из Харлема. Очень талантливая художница.
– Знаю, в Алкмаре тоже есть такая, Изабелла Бардесиус. А они-то какое образование получили?
– Такое же, как и ты, со специализацией на натюрмортах. Хотя портреты они тоже пишут. – Вдруг Карел разворачивает ко мне мольберт с полотном, перед которым он стоял. – Скажи честно, что недостойного в таких картинах?
Я подхожу поближе. Это его последняя работа, законченной я ее пока не видела. Краска еще не высохла и блестит на утреннем свету. На полотне изображена птичка с красным кольцом вокруг клюва и желтой отметиной на крыле. Несмотря на ее дерзкий взгляд, понятно, что это ручная птица, потому что на лапке у нее цепочка, прикрепленная к деревянному насесту на стене. Картина небольшая и очень интимная. Я смотрю на нее, задержав дыхание, так меня поразила ее простая красота.
– Прекрасно, – произношу я наконец.
– Я назову ее «Щегол»[24]. Если честно, мне совсем не хочется с ней расставаться.
– Понимаю. Наверное, лучше всего было бы вообще ни с чем не расставаться.
– Но тогда придется умереть с голоду.
И мы в молчаливом согласии продолжаем рассматривать картину.
– Ты прав, – говорю я наконец. – В натюрмортах действительно нет ничего недостойного. – Я подхожу обратно к своему мольберту и задаю вопрос: – А как ты оказался в Делфте?
Сначала кажется, что Карел меня не слышал: он, не реагируя, продолжает стоять спиной ко мне. Лишь когда я возвращаюсь к работе, он начинает говорить.
– Видит Бог, я так любил Алтье, – произносит он, не отрывая глаз от картины. – Она была красивой и веселой, и к тому же моим лучшим другом. Мы с ней были соседями и росли вместе. Еще в детстве мы договорились, что поженимся, когда вырастем. – Он оборачивается и добавляет: – Так мы и сделали.
Что-то в его голосе явствует о том, что это не конец истории.
– Алтье очень хотела переехать в Амстердам. Там у нее были зажиточные родственники, которые помогли мне оплачивать уроки живописи. Таким образом я смог учиться у Рембрандта, и когда
