Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт
– Какой ужас…
– На тот момент я уже был весьма успешен, но не мог оставаться в Амстердаме. Уехал в Мидденбемстер и жил там, пока не встретил Агату. Она была вдовой, и в своем горе мы понимали друг друга. После свадьбы мы решили поселиться в Делфте, откуда Агата родом.
– До чего грустная история, – тихо произношу я.
– Это самая обыкновенная история, каких много. Рано или поздно всем нам достается горе, которое нам отмерено. Единственное, на что остается надеяться, – что оно придет поздно, а не рано, чтобы на нашу долю успело выпасть по крайней мере немного счастья. Но что мне тебе рассказывать, правда?
Я смотрю на него непонимающим взглядом.
– Я знаю о тебе, Катрейн. Знаю, кто ты.
– Знаешь, кто я?
– Какая у нас разница в возрасте? Лет десять? Де Рейп, Графт и Мидденбемстер расположены совсем рядом. Во всех трех селах у меня есть родственники и друзья. Говерта, твоего мужа, я хорошо знал. И до сих пор езжу в родную деревню, так что слухи дошли и до меня.
Такое ощущение, что меня ударили кулаком в живот. Пытаясь скрыть свои эмоции, я продолжаю водить кисточкой по холсту, несмотря на то что рука дрожит.
– Какие слухи?
– Думаю, ты знаешь, о чем я. Ты поэтому уехала, Катрейн? – Его лицо выражает участие, в голосе не сквозит никакой угрозы. – Я знаю, каким человеком был Говерт. У него было два лица. Он мог производить впечатление обаятельного человека, но у него была и темная сторона. Ты наверняка была с ней знакома.
Я не могу произнести ни слова, сижу не шевелясь, будто зверь в капкане.
– Да, – отвечаю я не сразу.
– Должно быть, ты почувствовала облегчение, когда он умер.
– Он был пьян в стельку. Отсыпался в своем алькове. Вышла из комнаты – он громко храпел, вернулась на полчаса позже – мертв.
Карел смотрит на меня задумчиво.
– Почему ты уехала из Де Рейпа?
– А зачем было оставаться? Я всегда, с самого детства, мечтала уехать. После смерти Говерта меня там уже ничто не держало.
– Некоторым показалось, что ты сбежала.
– Так и есть. Сбежала от унылой жизни в деревне. Мне хотелось чего-то нового, свободы, знакомств с новыми людьми.
– И как тебе? Нравится?
Я смотрю на него в замешательстве.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что сказал. Тебе нравится твоя новая свободная жизнь?
Так сразу мне не ответить.
– Да, – говорю я после паузы. – Я скучаю по родным, но возвращаться не хочу. Не могу.
– Да, не можешь, – задумчиво соглашается Карел. – Я бы на твоем месте тоже не возвращался.
Глава 24
На следующей неделе я впервые отваживаюсь написать портрет. Карел получил заказ от Симона Симонсзона, кистера[25] Старой церкви, и мы, ученики, вместе с ним пишем каждый свой портрет Симона.
Мы еще толком не начали, как Карел обнаруживает, что у нас не осталось масла для разведения красок. Он с раздражением ставит на стол пустой кувшин.
– Было бы неплохо, если бы тот, кто использовал остатки, сообщал об этом.
– Простите, это я виновата, – пристыженно признаюсь я.
– Тогда сходи за новым. И побыстрее.
Я сразу же встаю, надеваю жакет и извиняющимся взглядом смотрю на церковного старосту, уже сидящего наготове в своем лучшем суконном костюме. Он кивает мне в утешение.
– Кажется, готовой краски еще достаточно, так что можно начинать.
Я благодарно ему улыбаюсь, беру пустой кувшин и поспешно выхожу за дверь. Добегаю до Старого Делфта. Прошу в масляной лавке наполнить кувшин до краев, потом сразу тороплюсь обратно.
В этот солнечный октябрьский день на улице полно народу. Прилавки откинуты, товар выставлен на всеобщее обозрение, домохозяйки и служанки закупаются прямо с улицы, не заходя внутрь. Я держу кувшин одной рукой, а другой его прикрываю, чтобы с ним ничего не произошло в толпе. Как только я сворачиваю на Рыбную улицу, раздается оглушительный грохот, как будто от взрыва. Звук настолько сильный, что я сжимаюсь в комок и теряю равновесие. Кувшин опрокидывается и разбивается, а я сама врезаюсь в стену близстоящего дома. Повсюду вокруг меня люди ищут укрытие или падают на землю.
Не успела я понять, что произошло, как раздается второй взрыв. На узкой улице начинается паника, люди толпятся и толкаются, пытаясь убежать. В ноздри попадает запах дыма и пороха. Я вскакиваю, сталкиваясь при этом с какой-то женщиной, и бегу прочь.
Останавливаюсь я лишь в конце улицы. На меня летят черные как ночь облака дыма. В панике оборачиваюсь – дорогу перекрывает толпа. Значит, нужно бежать направо, вдоль канала Красильщиков.
Вокруг меня становится все темнее. Откашливаясь, я поднимаю глаза на облако дыма, которое все увеличивается в размерах и укрывает весь город, подобно черному одеялу. В нескольких улицах от меня взвиваются языки пламени, люди кричат: «Пожар! Пожар!»
Громыхает в третий раз. Город сотрясает взрыв такой силы, что кажется, будто он идет прямиком из глубин преисподней: содрогаются камни мостовых и дома, бьются окна. Я вижу, как в кожу вонзаются осколки стекла, но боли не чувствую. Единственное, что я сейчас ощущаю, – это всепоглощающий страх.
Издалека на нас надвигается буря. Будто рука Господа проносится над улицей, сдирая черепицу с домов по обе стороны, обрушивая фасады, подхватывая и вновь швыряя на землю двери и ставни. Вода в канале бурлит, переливаясь через края набережной. Лодки разбиваются вдребезги, повсюду летят обломки, тех людей, кто спасается бегством, подхватывает вихрь и отбрасывает на несколько метров вперед. Буря со свистом летит на меня со страшной скоростью.
Я разворачиваюсь и бегу со всех ног. Волна разрушения преследует меня и настигает за считаные секунды. Меня подбрасывает в воздух и несет, я кричу что есть мочи. Пара мгновений – и я ударяюсь о землю.
Я осоловело оглядываюсь и с удивлением понимаю, что меня забросило в какой-то дом. Стены коридора ходят ходуном, деревянные балки скрипят так, будто в любой момент обвалятся. Я осторожно пытаюсь пошевельнуться, но в глазах темнеет. По телу проходят волны боли, и я отключаюсь. Когда вновь прихожу в себя,
