Заблуждения - Агата София
А тут, – откуда не возьмись, иностранной газеты корреспондент, с фотоаппаратом, в двери проскочил. И не скажешь ничего – не режимный же объект, – кондитерская! А он – как занарошный, фотоаппаратом щелк, да щелк! Комиссия сразу догадалась, покраснела выбритыми до скрипа щеками членов себя самой: провокация!
Знал бы он об этом!
Так ведь просто в кондитерскую зашел!
Обомлел от роскошества ненатужно!
Случайно совсем, не по – шпионски!
На двери смотрит, на интерьер: «Гут», – говорит!
Видит, очередей нет – «Гут», – говорит!
Кофе ему смололи – «Гут», – кричит, радостный такой, как пьяный.
Разошелся, всем кто рядом с ним, руки пожимает.
Кричит: «Совиет Юнион гут, окей!».
Пальцы свои чмокает и с акцентом, тыкая ими же в канделябры, люстры, а главное в двери: «Гут, музеум, ок, такой магазин один в Москва – нигде нет!! О!!!!»
Тут комиссия, не сговариваясь, среди своих членов, надувает свои бритые щеки, и шустренько, после коротенького и оперативного сношения через нарочного, посредством депеш с Центром, раза три четыре в течение каких – нибудь полутора часов, организовывается в пластическую мизансцену – а ля немая сцена из «Ревизора» Гоголя, но с другим сюжетным наполнением, а именно: «Преимущество одной социально- экономической системы перед другой».
Корреспондент делает снимок, потом еще один, и заметно просветляется лицом, когда ему через переводчика доходчиво объясняют, что в гулагере ему места не найдется, и что патронов на него стране так же жаль.
Дверь, естественно совершенно случайно, за комиссией, в тот день, захлопнулась с таким очевидным озверением (по причине недавней смены пружин) и так плотно, что всю первую половину следующего дня, продавцы наслаждались запахом кофе, при полном отсутствием покупателей.
MC Экзерсис
Свой рассказ N начала словами: «Ну, это было давно… в прошлом году!». Ее восемнадцать под стать волосам, тонированным в красный цвет. Краска с волос смывается за неделю, возраст смывается за год.
Прекрасная мудрость заключена в том, что в восемнадцать неделя может равняться целому году по наполненности, впечатлениям, чувствованиям. Так что в «прошлом году», это и правда очень давно.
А что же N, про что рассказывала, сама суть в чем? Ускользнуло все. Странно, но даже и сожаления нет. Очарование одно.
Большая девочка Похоронка
Свекровь, видом уже совсем старуха, хотя по летам и не стара была, все карты кидала. Говорила про сына: «Жив он, жив, в казенном доме!» А что за казенный тот дом, карты ей не открывали.
Похоронка на сына не ей пришла, а снохе ее, Феодосии, на мужа. В бумаге отчество не сына/ другое/ ошибка ли /мало ли чего не бывает /может жив он. Феодосия в ошибку не поверила.
Неделю, точно не муж ее, а сама она умерла, лежала на кровати ничком. Плакать не могла, выла, затихала, а потом вскрикивало зверино, пугая детей. Этот жуткий вскрик будто прорезывал всю ее, она скручивалась телом как от судороги и оставалась в таком положении минуту, другую, а потом валилась на простыни ничком.
Двое старших, мальчик и девочка, пяти и шести лет, от этого вскрика матери забивались в угол комнаты и тоже громко орали, цепляясь друг за друга, будто бы этим криком своим отталкивая от себя что-то страшное, неопознанное, по всему какое-то зло, которое появилось у них в доме.
Младшая, годовалая девочка, вначале тоже ревела истошно, реагируя на мать, но все старательно карабкалась на постель к матери. Кровать была железная, высокая, за подзор, что под простыней почти до полу свисал, ухватиться малышке было способно, а дальше-то никак, мала кроха для такой высоты. Когда кричать, да выть сил не сталось, Феодосия затихла.
С кровати подняла ее сестра родная, приехала в выходной свой день с утра пораньше, да отходила ее ремнем: «Что умереть дура хочешь, а троих детей сиротами оставить!» – лупила сестру, а и сама рыдала. Свекровь в дверях стояла, только что насилу детей увела в кухню, пришла взглянуть удастся ли сестре снохи вразумить ее.
Ремень, которым Фруза, сестра Феодосии, взялась сестру охаживать, с себя сняла – заготовилась, видать, заранее. Феодосия, будто ей все нипочем, лежала недвижимая.
Свекровь заплакала: «Дочка, да что же ты!», запричитала она глядя на нее: сама худая вся, а по спине коса длиннющая, толстая, как змея – будто высосала ее всю. Волос у Феодосии черный был, богатый. В девках ходила – порода. Сама стройная, высокая, белолицая, волос черный, а глаза серые, большие и необычные какие-то. Будто алмазы драгоценные в них сверкают. Зыркнет как посветит, да глаза отведет. Сын – то ее как с ума от нее попятился. Отцу чуть не в ноги своему кидался.
Сватов на хутор, где семья Феодосии жила, к 15 ее годам заслали. Родитель Феодосии дочь не отдал, мала, пусть учится лучше, свадьбу отложили на другой год. Что ж, воспитание в семье-то Феодосии правильное. Грамоте отец детей учил, правда не всех: сыновей всех, да Феодосию с Фрузой, остальным наказал матери по дому помогать, да детей младших нянчить, а всего у него детей двенадцать душ. Поначалу мужики с подозрением отнеслись к вновь прибывшей в их места семье. Хутор помещик продавал года два, все покупателя не было, а тут – явились. Место хорошее, земли много: луга заливные, и большой кусок охотничьих угодий. Местные гадали, что да как, ну а ведь на земле человек как на ладони, сразу видно каков. Родитель Феодосии сам до работы охочий, все дети при нем не лентяи. Хозяйство большое, нанимал крестьян на покос, обмолот, какие другие какие работы, платил исправно. Бывал ее родитель на сходах крестьянских, когда требовалось, молчал все больше, а если спрашивали, говорил складно, по делу и коротко. Недолго крестьяне посудачи о приезжих, да и не особо повод те давали, на том и кончились разговоры – что пустое тереть, своих дел на земле не переделать.
Дело было сделано. В комнате тихо стало. Феодосия села на кровати, бледная спокойная, ноги босые вниз спустила, а Фруза обхватила ноги и сама на колени бухнулась: «Прости уж сестра, прости!»
– Да хватит! Что уж! И ты прости меня! Все простите! – говорила Феодосия, а голос деревянный, скрипучий, чужой. – Мама, что ж теперь… Давайте наши комнаты поменяем, съедемся, пенсия за… погибшего будет, зарплата моя, опять же. Будем как-то детей поднимать.
– Нет уж. Не могу я, с тобой всю душу выворотишь. Хорошая ты для сына моего была, а была
