Заблуждения - Агата София
В другой бы раз, Феодосия бы сильно поранилась бы о слова свекрови, но сейчас как пустая сидела перед ней, будто силы все из нее вышли, и как есть она оболочка одна. Кивнула старухе: ладно, мол, горе и у тебя, помутился разум. Что ж…
– Да на что ж вы… Пенсия ж совсем маленькая.
– А я на пособие подала в военкомат. За сына своего! – вскинулась гордо свекровь, – Сказали разделить можно с дитями*. Чтобы матери погибшего пенсию, а и им отдельно.
До Феодосии дошли слов свекрови не сразу. А как поняла все – у детей кусок хлеба мужнина мать отнимает, встала с кровати и обратно села – ноги у нее ослабли. Изнутри, в солнечном сплетении образовываясь и поднимаясь все выше и захватывая уже все ее тело, поднималась жгучая волна. Жгло ее всю, как будто внутри кислота какая.
– Проклинаю тебя, – тихо сказала Феодосия. Вроде как прислушалась к своим словам и кивнула утвердительно и буднично, – Уходи! —закричала дурно, заблестев жестко глазами. И чтоб близко к детям не подходила. Никогда! Нет у тебя внуков. Проклинаю!
Свекровь попятилась от Феодосии, никогда ее такой не видела. Вышла из комнаты, какое-то время еще постояла в коридоре, подумала, вдруг сноха окликнет ее: «Мама!». Сама ведь мать, а то… сына-то потерять горше еще чем мужа, хуже чем сиротство, неправильный ход жизни! Старуха часто задышала, у нее из глаз слезы покатились. Ни звука не доносилось из комнаты. Не опомнилась сноха. Видно время надо. Ничего, после, значит. Как же внуков ей никогда не видеть. Тоже, Феодосия, удумала, да кто она такая? Хотя… кто ей теперь указ. Мужа-то нет, его она боготворила и побаивалась. При нем тиха покорна, а без него-то коза задиристая, да своенравная. Во кровь-то. Говорила она мужу, когда сын просил сватать его к Феодосии: семья неизвестная. Вдруг вроде как блеснуло что-то рядом с ней – за сердце схватилась как от боли, да только не боль это, страх ее пронизал всю, мороз по коже, кровь в жилах застыла. Себя оглядела, руки вытянула вперед ладонями, будто не узнавая, после осмотрелась в темном коридоре: кто она, откуда, что делает здесь. Страх весь прошел и взамен ему спокойствие какое-то, чудно аж: будто теплым платком на плечи легло, пушистым, мягким. Горе ее материнское ушло куда-то, и мысль в голове забилась, а может жив сын-то ее, вроде как знак от него это. Она с опаской оглянулась на дверь комнаты Феодосии, будто та могла услышать мысли свекрови, и поспешила вон из квартиры – по лестнице сбежала, ног под собой не чуя, как молодая, как будто подменили ее сейчас: «Жив он, жив!»
Большая девочка. Фруза
Фруза давно была вдовой (так давно, что когда Большая девочка родилась она уже была вдовой), и жила отдельно от семьи ее сына, в малочисленной коммуналке. На памяти Большой девочки, Фруза переезжала раза три, меняя свою коммуналку на очередную. Все это были унылые жилища в пятиэтажках без лифта, кажется, даже с одинаковыми обоями на стенах. Только ее первая коммуналка (из известных Большой девочке, по крайней мере) очаровала Большую девочку совершенно.
Вход в деревянный, почерневший от времени дом о двух этажах, в районе улицы Костякова и Вишневского был прямо от земли, не было никаких ступенек. Сразу от входной двери начинался темный коридор, с крашенным полом. Коридор насквозь был пропитан затхлостью старого подгнившего дерева, но к этому запаху примешивался другой – странный, слабо уловимый, но отчего-то пробуждающий волнение. Так пахнет навсегда ушедшее время, подумала Большая девочка. Так пахнет прошлое. Не от него ли убегала Фруза, стремясь не столько поменять свои условия проживания, сколько избавиться от воспоминаний.
На первом этаже была довольно значительных размеров кухня и одна, метров двадцати, комната, в которой и жила Фруза. Широкая лестница вела на второй этаж, ее перила подпирали искусно выточенные деревянные балясины, а на ее мощные ступени, выше первого марша падал яркий дневной свет из круглого окна в стене.
«Когда-нибудь, я узнаю что там, наверху!», пообещала Большая девочка себе торжественно, в тот момент, когда мама развязывала под ее подбородком ленты вязанной шапочки.
Они приехали в гости – Фруза собрала родственников на какое-то семейное торжество, как всегда веселое, шумное с обилием угощений и большим количеством родственников. Как только наступил момент, в котором сидящие за столом про Большую девочку забыли, она решилась. Она вышла из комнаты Фрузы, подошла к лестнице и осторожно поставила ногу на первую ступеньку лестницы.
Сверху, как-то "ссыпавшись" по ступеням, на нее чуть не свалился мальчишка.
– Хочешь научу делать духи? – сказал он едва не сбив Большую девочку с ног.
– М…
– Пойдем на кухню!
Из кармана своих бесформенных серых штанов он выудил стеклянный пустой флакон из-под духов и сунул его в лицо Большой девочки, чудом не поранив ее.
– Теперь надо воды! – он налил во флакон воды прямо из-под крана и вытер мокрую руку о штаны: – Теперь муки надо! – сказав это, он полез в буфет Фрузы.
– Это… это по-моему не ваш буфет- робко сказала Большая девочка, – А чужое брать нельзя… Это- воровство!
– Я ж немножко! Немножко-это же не воровство?! – возмутился мальчик и с укором посмотрел на нее серыми глазами, окаймленными густыми светлыми ресницами.
– Ну… если немножко… тогда да…конечно, – его бесхитростный взгляд поколебал в Большой девочке уверенность.
Мальчик залез в жестяную банку с мукой, всей пятерней загреб муку и аккуратно высыпал ее из сжатого кулачка во флакон. Большая часть просыпалась на пол, но во флакон, несомненно, тоже что-то попало, потому что вода в нем стала бело-мутного цвета. Он так же, как сделал до того с водой, невозмутимо вытер свою ладонь о штаны и протянул Большой девочке пузырек: – Болтай!
Она затрясла флакон, сильно зажав его в руке. Мальчик засунул руки в карманы и очень серьезно наблюдал за ней.
– А ты Фрузе – родня?
– Она мне бабушка вообще-то…двоюродная. Мы в гости приехали.
– И натоптали!
– Почему натоптали!
– Потому! Мамка говорит: к Фрузке- родня и натоптали!
– Ничего мы не натоптали! – Большой девочке до слез обидно стало, – У нас- тапочки! – она подняла свою ногу в тапочке, – Вот!
– Натоптали! – почему-то весело закричал мальчик и побежал в сторону
