Заблуждения - Агата София

MC Влюбляться

Влюбляться – входить в прохладную воду: на цыпочках, осторожно, словно оценивая ее реальность, вздрагивая от обжигающей нежности волны, закрыв глаза, запрещая себе предвосхищать, а всеми силами только стараясь удержать в себе это нечто, медленно разрастающееся внутри, удивительное и будто бы еще не решившее окончательно: остаться ему в тебе или упорхнуть, исчезнуть, растаять.

Но, стремление в будущее, внедренное в массовое сознание предвосхищения Будущего, как идеального места – времени (практически рая), уверенно течет в крови.

– Можно ли мне побыть счастливой сейчас? – спрашиваешь

– Надо думать о будущем! – следует незамедлительный ответ.

Совочки. Конец Света

Все пропитано ложью насквозь. До нас. Так что можно не возбуждаться на общеизвестные истины. Тут нас все апокалипсисом пугают. Так зря. Мы уже давно в нем. Его представляют как нечто фатальное, однородное и «на раз», типа: хлопок и пустыня пепла. Ан – нет. Он, что характерно, слоистый, тягучий, и оттого, скользящий в самое сердце тоской надсадной памяти о будущем. В апокалипсисе времени же нет, а мы думаем, что есть.

– А неправда это.

– Что?

– Да все неправда.

Весной в нас просыпалась какая-то неистребимая жажда открытий. Напрочь игнорируя еще холодный весенний ветер, в куртках и пальто нараспашку, освещая все вокруг пионерскими галстуками и стуча себе по ногам портфелями, мы бегали по мостовым, укатанным сверху толстым слоем асфальта.

Неровный сход с него вел в подъезды из «другого времени» домов, притворенные некогда мощными, а теперь выглядевшими нелепо дверями. Плоть их полотен вся в шрамах – порезах на облупившейся краске, была безжалостно истыкана гвоздями около старых петель, на которых они покоились.

Дырки от гвоздей, сделанные, по всей видимости, со всего размаха или дури, расщепили толщину доски, норовя, вероятно, дойти до самого чего-то сердцевинного. Будто петли эти, медные с виньетками, ажуром изящным – остов вражий, который доподлинно уничтожен должен быть! Мы придумали, что двери эти в ад, за это на них зло и вымещают. Слово «апокалипсис», мы еще не знали, ад был запрещен официально, вместе с церковью, и остался бы словом, выброшенным из обихода, но вместо этого стал жаркой притягивающей тайной.

Школой нам предписывалось проводить просветительско- атеистические беседы с нашими бабушками и дедушками, дабы помочь им лучше понять новый мир, в который они попали уже очень взрослыми. Вот от чьей-то бабушки старенькой, живший во времена, когда религия еще не была «опиумом для народа», кто-то и ухватил странное понятие: «Конец Света». Что это такое было неясно, но в простом объяснении было сказано, что дальше, мол дороги нет и ничего нет.

Мы бы не придали этому никакого значения, если бы в одном из «другого времени» домов мы не обнаружили подъезд, в котором и был этот самый «Конец Света». Подъезд был довольно большой, пол выложен красивой и когда-то целой, а теперь с трещинами и выщерблинами, плиткой. В одном углу стояли метлы, в других валялся мусор: обрывки газет, окурки, непарная пара рваных галош. Под потолком, слабо освещая лепнину, оставшуюся на стене, лампа, от нее еще провод и выключатель, все честь по чести.

А в центре подъезда лестница – широкая с изящно изогнутыми перилами, в четыре ступени упиралась в глухую стену. Куда бы эти ступени не вели, ходу туда не было. Слух об этой находке быстро распространился среди местной детворы. Небольшими группами, с опаской, заходили мы в подъезд, поднимались по маршу лестницы, и оказавшись перед стеной, покрашенной серо-коричневой масляной краской, как по команде, шлепали об нее ладонями, и тут же, словно обжегшись, с криком, выбегали из подъезда вон.

– И что? Дальше то что?

– А что дальше? Сказано же – Конец Света!

– Ну а делать – то с ним что?

– Да не поделаешь уже ничего.

Совочки Хроники C

Жизнь, видимо наркотик.

Просыпаешься под утро, в поту и полном осознании бессмысленности существования, с желанием жить.

– Соломон! Соломон! – кричит тетя Сара из кухни, остановив швейную машинку что стоит на столе, и выгнув свое полное тело в направлении соседней комнаты.

– Я просматриваю альбом Босха. – не повышая голоса отзывается дядя Соломон.

Тетя Сара, легко привстав, приподнимает кипу недошитых лифчиков, разложенных на уголке стола, выуживает из-под них пачку сигарет с фильтром. За три секунды сигаретка вынута из пачки, оторвана от фильтра, превращена, с помощью наманикюренных пальчиков тети Сары, из круглой формы в овальную, и… пачка положена обратно.

– Девки! Поищите спички и форточку откройте! – шепчет Тетя Сара.

«Девки», по двенадцати с половиной лет, Берта – дочь тети Сары и я, «подружка из класса» и соседка из квартиры сверху, справляются с задачей молниеносно.

– Сара! Где мои сигареты? – Дядя Соломон появляется в проеме кухонной двери.

– Там, где ты их оставил! – повернувшись вполоборота к дяде Соломону и облокотившись своей белой прекрасной рукой о стол, тетя Сара прикуривает сигаретку.

Дядя Соломон пристально смотрит на сигарету в пальцах тети Сары.

– Моя! – заявляет он.

– Нет! – тетя Сара вынимает изо рта обмусоленный кончик сигареты, поднимает брови капризным домиком и показывает дяде Соломону: – Видишь, без фильтра!

* * *

– Девки, к бабушке съездим?

Бурный обоюдный восторг «девок» и мой озабоченный возглас:

– А…это надолго? А то, мне дома надо сказать.

Гоголевский бульвар. Дом. Старинный. Красивый. Солнечный с фасада. Темная подворотня. Сырой двор. Дверь в подъезд, выкрашенная не позднее чем в прошлом веке. Коммуналка с забитым до отказа всяким хламом коридором, по которому мы движемся гуськом, друг за другом, пока не достигаем комнаты Бертиной бабушки, она в самом конце коридорной кишки.

– А здравствуй, я рада тебя опять увидеть, – обращается Бертина бабушка ко мне.

Пока мы с Бертой выковыриваем содержимое какой-то старинной коробки, сунутой нам в руки " что бы было занятие", дядя Соломон "заводит пластинку":

– Мамочка, это невозможно, эту, без доплаты, комнату не поменять, – Дядя Соломон мягко напирает.

– Меня все устраивает, – Бертина бабушка очень прямая и высокая. Она в революцию была революционеркой.

– Меня не устраивает, но… – Дядя Соломон поднимает руки, как будто сдается и спешит добавить, – Я о другом!

– Сводить куда-то Бертиль с …. ее подружкой? В театр?

– Мамочка… есть возможность уехать в Израиль…мама… – дядя Соломон почему-то оглядывается на дверь комнаты.

– В ИзраИль? – Бертина бабушка акцентирует букву "И" неожиданно звонким сопрано, так, что кажется она в опере пела всю жизнь, и продолжает: – В Из-раИль?.. Я – советский человек!

Дядя Соломон взмахивает в отчаянии руками.

Нас с Бертой отправляют погулять в сырой двор.

* * *

– Ха-ха!