Заблуждения - Агата София
«Девки» послушно тащат на кухню свой парный рай: неразделенное человеческое существо до вселенского взрыва гормонов, который происходит неизбежно и оставляет человека в торжестве самоидентичности и в одиночестве в свое время и навсегда.
Совочки Ad libitum
..Из кондитерской, на перекрестке улицы Богдана Хмельницкого и Армянского переулка, до невозможности пахло свежемолотым кофе.
Запах навязчиво проникал в мозг и шуровал там, в подкорковой деятельности этого органа, ad libitum*; обволакивая и одурманивая всякого, кто оказывался в непосредственной близости от кондитерской, расположенной как раз в угловом доме.
Пройти мимо кондитерской, не заглянув внутрь, представлялось, из-за этого запаха, едва ли возможным. Требовалось сделать почти титаническое усилие над своей волей, чтобы с выражением истинного равнодушия миновать это место. Причина и следствие возникновения такой странной реакции мозга, были так сильно перепутаны, что всякий, кто взял бы на себя труд их разобрать, попросту сошел бы с ума, обнаружив, к чему, на самом деле, могло бы привести такое исследование.
Источник божественного запаха кофе, находился за очень высокими двойными тяжелыми дубовыми дверями. Это и был вход в кондитерскую – порт, последняя преграда, сдерживающая этот аромат. Что это были за двери!
Резные, с выточенными из дерева же виньетками, выкладывающимися на полотне двери в диковинный ажурный рисунок, они скорее бы назывались вратами, настолько внушительны были на вид. От середины дверей и вверх, было вставлено стекло.
Оно угадывалось за этим ажуром, было толстым и рифленым. Оно не столько показывало внутренние интерьеры кондитерской, сколь манило проникнуть внутрь, в тайну расплывчатых и искривленных линий, желтовато- золотистым отблеском люстр, преломляющихся в его рельефе.
Медные ручки, блестящие, будто отполированные непостижимым количеством ладоней, открывающих эти самые двери, были огромны. Казалось, для того, что бы открыть эти двери, за них должны были ухватиться сразу несколько человек…
Двери, выходили прямиком на улицу Богдана Хмельницкого. Нельзя было и представить себе, что такое великолепие могло почтить своим присутствием небольшой и невзрачный Армянский переулок…
Но и такая слава была им мала: Имеющие в высоту двойной рост среднего, а может и даже более высокого человека, они просто вопили всем своим видом, о роскошном до неприличия удовольствии, которое будто бы скрывали за собою.
Двери бросали вызов серой, давно оштукатуренной, и давно уже облупившейся уличной унылости, небрежно сохраняемых советской властью (а проще, – совсем никак не сохраняемых) фасадов домов улицы Маросейки, носящей до переименования опять в саму себя имя Богдана Хмельницкого. (Новое название было изящно вытряхнуто властью из исторического контекста, как скелет из шкафа).
Посетители кондитерской, заходящие в нее по месту жительства или по зову генетической памяти, или случайно оказавшиеся здесь, и попавшие под действие гипноза этого самого места, обязаны были правильно оценить характер этих самых дверей! Осознание же того, что характер их столь же внушителен, как и их внешний вид, обрекало входящего совершать ритуальные действия, подобные тем, что совершает спортсмен – тяжеловес при подходе к своей железяке с дисками.
Двери, однако, бывали капризны. Сосредоточится гражданин этакий важный и идейный какой-нибудь, совслужащий, в шляпе, ноги на ширину плеч расставит, за ручку медную хвать, напрягая бицепс, трицепс, гастритус и прочее, а она – ать, и… – не поддается.
Шляпа чем хороша у такого совслужащего? Если он не вышел героем – победителем, на миру, или возле этих дверей, так ее широкие поля скроют от досужих глаз степень его разочарования. Они скроют и нервную улыбочку, от моментально созревшего плана в органе под этой шляпой, по устранению этих дверей, в связи с несоответствием этих дверей основной линии партии и правительства.
Постоит он немножко, в ожидании выхода потока осчастливленных покупателей, но, ах, и тут – проблема. В иных магазинах советской страны больше людей, чем товара, а в этой кондитерской – наоборот! А все двери эти! Их заслуга. Потопчется, потопчется такой самоуверенный гражданин в шляпе около дверей, да и пойдет в другое место – не примерзать же ему тут.
Да и то сказать, не той идеологией здесь пахнет.
Здесь пахнет свежемолотым кофе!
Вот двери! Всё – характер!
А бывает наоборот, старушка в шляпке тенью скользит, слегка отсвечивая о фасады домов своей фарфоровой бестелесностью. Только к дверям подойдет – их уже выходящие покупатели для нее с почтением откроют, да еще и придержат. (От радости пребывания в этой кондитерской, у некоторых покупателей появляются приятные манеры, ну не навсегда, конечно!)
Она вплывет в атмосферу кондитерской счастливая, и не одна мысль не потревожит ее благостно – склерозное сознание. И подойдет она к прилавку девой молодой, и покраснеет смущенно, делая заказ у продавца, ожидая услышать за спиной недовольный голос maman (почившей в бозе, еще до торжества коммунистического гуманизма).
И услышит она его. Однако сегодня maman не упрекает ее в излишествах и любви к сладкому, maman говорит, почему-то грубоватым голосом:
– Заснула что ль, или оглохла? Сколько кофе – то смолотить?
И не грубо это вовсе. Это даже ласково, потому что… не матом, и потому, что… запах в кондитерской, ох, как хорош. А что говорили – то ей? Она уж и забыла.
Заодно, она забыла, что в доме, где она живет, ей отвели совсем мало места – маленькую такую комнатку. Раньше в ней кто-то жил, да она забыла кто… Зато, странный человек по имени Рэм (Революция Энгельс Маркс), продал всю библиотеку ее отца, потому, как раз это его комната, и вещи и книги, стало быть, тоже его. Но, почему-то это она и не вспомнит … счастливая. Она только знает, что в платежке надо указывать слова «коммунальная», а кофе в кондитерской не в фунтах, а в граммах…
…Однажды, двери пропустили какое-то местное начальство, которое решило эти самые двери поменять, потому как в разрез они, действительно, с политикой партии, правительства, и стремлением советского человека в космос! Приехала комиссия, вошла внутрь, попала в атмосферу кондитерской, ничуть не смутилась, и вроде даже стала считать, сколько и чего сменить бы надо: двери, люстры, канделябры, витрины, которым бог знает сколько лет (а они не разбились),
