Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин
– Гамбург, – кивает головой матрос.
– Вот это небось понял, чертова перечница. Берешь по гривеннику за крокодилок-то? Пару возьму.
– Дрейсиг копекен, – отвечает матрос.
– За пару дрейсиг копекен?
– Нет пар… Один…
– Куда нам такую гадость, Митрофан Гаврилыч? – останавливает мужа артельщица. – Ты лучше канарейку купи. Она будет дом опевать. А что такое крокодилка?
– На окошко в банке поставим, говядиной будем кормить. В господских домах на окнах завсегда нынче всякие черепахи да крокодилки стоят. Канарейки-то уж давно из моды вышли. Хочешь, вейка, двугривенный за пару?
– Ейн пар костет…
Матрос опять растопыривает пятерни и шесть раз машет ими в воздухе.
– Ну не подлец ли ты после этого? Ну чего ты руками-то машешь? Ты языком скажи, сколько… Ведь в кабак или в портерную зайдешь, так всякий цифирь понимаешь, который тебе там скажут, а здесь глухонемого из себя строишь.
– Пойдем, Митрофан Гаврилович. Ну что с ним, безобразником, разговаривать, – говорит артельщица.
– Не безобразник он, а ферфлюхтер.
– Was? Ich bin verfluchter?[9] – сверкает глазами матрос и сжимает кулаки.
– Чего ты взбеленился-то? Боксом попотчевать хочешь? Мы, брат, сами попотчуем. Мы этого не боимся. Видали… А много куражиться будешь, так мне стоит только наших артельщиков кликнуть, то так тебя отрезвонят, что и своих не узнаешь! Ну-ка, сунься…
– Оставьте, Митрофан Гаврилыч… И что вам за охота связываться со всякой сволочью! – останавливает мужа артельщица. – Уйти лучше, а то меня зашибет.
– Нет, я ему показал бы… Мы таких-то до полусмерти в Кронштадте учили. Пойдем, Мавра Алексеевна, – дергает артельщик жену за тальму и отходит.
– Rindvieh… Esel…[10] – бормочет ему вслед матрос.
– Что? – оборачивается артельщик. – Ты поговори у меня еще, так я тебе из физиомордии-то уксусницу с горчичницей сделаю. Я вот схвачу черепаху да глотку тебе ею и заткну.
– Как он тебя назвал-то? – спрашивает артельщица.
– Черт его знает, как! А только как-то по-своему выругался. Я те уйму, кожаную куртку!
К матросу подходит купец с маленьким сынишкой и женой.
– Попугая мне хорошенького нужно, – говорит он. – Только смотри, чтоб без ругательных словес… Выбирай, Анна Матвеевна, которого повеселей.
– Папагай? Есть папагай… – отвечает матрос. – Вот папагай…
– По синенькой за штуку продаешь, что ли? – спрашивает купец, но не получает ответа. – Не понимаешь, что я говорю? Пять целковых, что ли, попугай-то твой стоит? А? И этого не понимаешь. Ну, как с таким одром разговаривать?
– А вы выньте бумажник, да и показывайте ему по переменке все деньги. Живо поймет, – нашлась супруга.
– Лучше уж перстами будем действовать. Попугай-то твой столько стоит, что ли? – задает вопрос купец и растопыривает пятерню руки.
– Не… Папагай… Ахцен рубль.
– Пес его знает, что он такое городит! Давай сюда счеты. По счетам нам будет свободнее торговаться. Есть у тебя счеты?
Матрос в недоумении смотрит на купца и искривляет в улыбку рот, в котором все еще трубка.
– Какие у них, господин купец, счеты! – замечает стоящая около чуйка. – Они на этот счет самый неосновательный народ и даже не понимают, что такое счеты. Уж и здешние-то немцы, так и то… Вон у нас на фабрике есть один немец, Герасим Карлыч… При машинах в англичанах живет. Принесешь ему счеты, начнешь по ним штрафы у рабочих высчитывать – ничего не понимает. Хоть ты его расказни – ничего не понимает. А схватит бумажку, попишет карандашом и все как следует подсчитает. Попугайчика покупаете?
– Да вот думаю, супруге на забаву… чтобы поменьше орехов грызла. Все-таки хоть занятие какое-нибудь будет, – отвечает купец. – А то ведь они у нас дома как: или языки чешут, или орехи грызут, или на картах гадают. А будет птица – так забота лишняя.
– Уж будто у нас так мало забот? А чулки-то кто же вам штопает, кто пуговицы пришивает? – откликается жена. – Просто вы захотели новомодным манером жить, чтобы на аристократской ноге – ну, и надо вам, чтоб птица была. А для меня попугай даже никакого вкуса, потому я кошек люблю.
– Так почем же, мусью немец, у тебя попугаи-то? – спрашивает купец матроса.
– Ахтцен… – отвечает тот и показывает на пальцах.
– Стой! Стой! Чего руками-то машешь… Ты вот возьми карандашик да и напиши мне цифирь. Есть карандаш?
– Не понимай… – отрицательно машет головой матрос.
– И цифирь не понимаешь? Ну, народец! Так ты вот что… Ты возьми ножик да и наделай мне зарубок вот тут на столе. Есть ножик? На, вот тебе ножик.
Купец достал из кармана складной ножик и начал делать им зарубки на столе. Сделав пять зарубок, он спросил:
– Столько рубель?
Матрос взял от него ножик и продолжал делать зарубки.
– Стой, стой! Куда ты? Раз, два, три…
Купец стал считать. В таком примитивном порядке начался торг на попугая.
На набережной Невы
Вечер. На набережной Невы, около Гагаринских мостков, часа два шныряет угрюмого вида пожилой мужчина с усами и щетинистыми бакенбардами. Холодный ветер, пронизывая плохенькое пальтишко с кошачьим воротником и короткими рукавами, заставляет мужчину жаться от холода. Вот он нахлобучил до ушей свою замасленную фуражку, вот поднял дыбом меховой воротник. Время от времени мужчина останавливается, прислоняется к гранитной набережной и, вынув из кармана трубку-носогрейку, набивает ее табаком. Покурит, поплюет, спрячет трубку в карман и снова начинает ходить. Бесцельное хождение мужчины давно уже обратило на него внимание городового, стоявшего на посту. Городовой наконец крикнул ему:
– Что ты слонов-то здесь на набережной зря водишь?! Неужто нет тебе другого места? Словно грешная душа перед смертью маешься! Чего ты тут?
– А тебе какое дело? – огрызнулся мужчина. – Что я у тебя, место здесь протоптал, что ли?
– Как мне какое дело! Ты для меня подозрительный человек.
– Скажите, какое начальство выискалось! Не больно-то распоряжайся! Я сам отставной солдат.
– Важное кушанье – отставной солдат! Да и не написано у тебя на лбу, что ты отставной солдат. Иди отсюда прочь, пока цел.
– А вот не пойду, – упрямился мужчина и остановился, прислонясь спиной к граниту.
Городовой смерил его взором с ног до головы и сказал:
– Что ж ты, здесь всю ночь слоняться будешь?
– Да, всю ночь.
– Неву караулить будешь?
– Да, Неву караулить буду. А вот как начнет ломать лед на реке, я сейчас и уйду. Тогда хоть и проси меня остаться, так не останусь. Не больно-то приятно на таком ветру…
– Пристанища у тебя ночного нет, что ли?
– Есть пристанище. Даже, может быть, еще и почище
