Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
* * *
Постепенно у военкомата стал собираться народ. Мобилизованных провожали целыми семьями. Вокруг бегали дети. Жены целовали на прощание мужей. Братья жали руки. Отцы обнимали. Матери крестили.
Люди старались сохранять позитивный настрой. Много говорили, шутили, смеялись. Но во всем этом ощущалось внутреннее напряжение, так, словно на велосипеде под высоковольтными проводами едешь. Оно буквально пронизывало пространство вокруг. И если бы в этот момент кто-нибудь со стороны принялся внимательно наблюдать за собравшейся толпой, он обязательно заметил бы и долгие задумчивые взгляды, и грустные вздохи, и предательские слезинки, то и дело наворачивавшиеся на глаза.
Пожалуй, я был единственным, кого никто не провожал. И на то были свои причины.
— Ты дурак?! — сказала мне моя девушка Маша, узнав, что я собираюсь в зону СВО. — Тебе жить надоело? Ты же даже автомат в руках не держал!
— Держал.
— Когда?
— На сборах. Я тебе разве не рассказывал? У нас в институте была военная кафедра.
— Пффф! Ваеняя кафедря! — передразнила меня Машка. — Ну, какой из тебя солдат?! Ты посмотри на себя!
— А что со мной не так?
— Да тебя в первом же бою… — она осеклась, но быстро продолжила: — Пусть лучше всякие неудачники и нищеброды туда едут! Тебе-то это зачем? У тебя же нормальная работа, хорошие перспективы…
— Ты не понимаешь.
— А ты попытайся объяснить. Вот, давай, скажи мне! За что ты собрался воевать?
— Ну, — я сделал небольшую паузу, — за родину.
— За родину? — Машка нарочито расхохоталась. — За какую родину, мальчик? За ту родину, которая дворцы себе на Рублевке строит?! Или за ту родину, которая на майбахах по Кутузовскому рассекает?!
— Я и без тебя все это прекрасно знаю.
— А если знаешь, так куда ж ты прешься? Умирать за ворье?
— Я вообще не хочу умирать, но, если мы проиграем эту войну, жизни здесь уже никакой не будет! Как ты этого не поймешь?! Там, на той стороне, не делают разницы «ворье» ты или «не ворье». Они нас и за людей-то не считают. Все мы для них — орки и «унтерменши». Вот в чем проблема!
— А потому что нечего было на них нападать! Тогда бы ничего и не было!
— Этого мы никогда не узнаем, было бы или не было. Но одно я знаю точно — сейчас другого выхода уже нет. Либо мы их, либо они нас! Третьего не дано.
— Надо просто взять и вывести войска с их земли.
— С какой их земли?! — не выдержал я. — С Донбасса вывести? Да там каждый второй мужик — в ополчении! Они с 2014 года кровь льют, чтобы с Россией быть! Или, может, из Крыма?! Я ни одного крымчанина не знаю, который бы хотел обратно в Украину! Так с какой их земли?!
— По закону — это их земля!
— По закону и за лайки сажают… Только что мне этот закон, когда люди гибнут? Разве их жизни и судьбы не важнее закона?
— Когда же тебе успели так мозги промыть?! — всплеснула руками Маша. — Ты ведь всегда был против нашей паршивой власти!
— И что теперь? Это значит, что я должен встать на колени перед хохлами?
— Какой же ты дурак! — подытожила Машка, и больше мы с ней не разговаривали.
* * *
К военкомату подъехал старенький «пазик» с черными номерами и надписью «Люди». Военком вышел на крыльцо и попросил всех мобилизованных построиться в шеренгу. Началась перекличка.
В основном мобики делились на три группы. Первые — в берцах и камуфляже, с нашивками «Z» на рукавах. Многие из них сами пришли в военкомат, словно только того и ждали.
Другие, и их было большинство, особого энтузиазма не проявляли. Но и печали на их лицах не наблюдалось. Им было, по сути, все равно. Их позвали — они поехали.
Была еще и третья группа, наиболее экзотическая. Трое таджиков и киргиз. Складывалось впечатление, что эти вообще не понимают, куда их везут. Хотя во время переклички свое бодрое «Я!» они все-таки выкрикнули.
Когда все формальности были соблюдены, военком произнес небольшое напутственное слово, и мобилизованные стали залезать в автобус. Мне досталось местечко у окна. Рядом со мной сел грузный дяденька лет пятидесяти в очках и потрепанной фуфайке.
Автобус тронулся. Мы проскочили по Можайскому шоссе и выехали на Кутузовский. Справа показалась высокая стела с парящей над городом Никой, богиней победы. Издалека ее фигура казалась совсем маленькой и напоминала обрывок ткани, прилипший к штыку обелиска.
Я вспомнил, как однажды приходил сюда на Девятое мая. Пространство вокруг кишмя кишело людьми. То тут, то там стояли железные ограждения, вдоль которых деловито прогуливались омоновцы. Вдалеке длинной белой стеной тянулась колоннада Музея Победы, куда в девятом классе нас водили на экскурсию.
У самого выхода из метро к нам с другом прицепился какой-то сумасшедший, с ног до головы облепленный георгиевскими ленточками. Он всучил мне листовку НОД[41], которую я потом два года таскал в кармане ветровки, все время забывая выбросить.
Пройдя мимо памятника героям Первой мировой и преодолев рамки металлоискателей, мы вышли на Аллею мира. Горели красным фонтаны, визжали ребятишки. Из небольшой закусочной вкусно пахло хот-догами.
Перед монументом победы, как обычно, установили огромную сцену. На ней звезды эстрады и кино исполняли песни военных лет: «Эх, дороги», «На безымянной высоте», «Журавли»… Знакомые с детства напевы поднимались в воздух и летели над городом: мимо массивного купола Музея Победы, мимо церкви Георгия Победоносца, мимо памятного креста на холме, мимо Триумфальной арки и здания Бородинской панорамы. Возможно, обрывки этих прекрасных песен долетали даже до набережной и небоскребов Москва-сити. Но там уже были свои звезды и свои концерты.
Ближе к сцене толпа стала гуще. Люди стояли почти вплотную и раскачивались в такт музыке.
Вдруг песни стихли. В шуршащей тишине раздался глухой хлопок. Черное майское небо разрезала серебристая полоска, и внезапно прямо над нашими головами распустился огромный золотой цветок. Толпа восторженно выдохнула. Начался праздничный салют.
Словно околдованный, я стоял, задрав голову, и смотрел ввысь. Небо горело и переливалось мирным, безопасным огнем.
«Господи, как же здорово!» — подумал я.
Но следом пришла и другая мысль, которая заставила меня вздрогнуть: «Нет, не может быть все так хорошо! Скоро
